My Light

У самых внутренних ворот ангара, в зоне разгрузки, его уже ждали. Тени, отброшенные аварийными светильниками, лежали на их лицах резкими полосами. Хван стоял, вцепившись пальцами в перекладину лесов, его тело было натянуто, как тетива. Чанбин прислонился к стене, скрестив руки, но его поза была небрежной обманкой — глаза внимательно следили за подходом командира. — Ну что? — бросил Чанбин, оттолкнувшись от стены. — Что ему было нужно? Зачем светиться, как одинокий маяк? Чан прошёл мимо них, не замедляя шага. Его лицо в полумраке было каменной маской, но в уголках губ залегла глубокая, уставшая складка. — Временное перемирие, — тихо, без интонации выдохнул он, словно слова были тяжелы, как слитки свинца. И прошёл дальше, в глубь коридора, оставив за собой шлейф ледяного воздуха. За его спиной прозвучал короткий, нервный, почти истеричный смешок Чанбина. А рука Хвана, быстрая, как удар змеи, впилась в плечо командира, останавливая его намертво. — Твой голос… он слишком ровный для такого, — прошипел Хван, обходя его и становясь лицом к лицу. Его глаза в тусклом свете пылали холодным, синим огнем возмущения. — Ты согласился? У нас же был план! Я и Джисон… мы должны были попробовать выйти на контакт! Зачем впутывать их? Чан, ты в своем уме?! Грудь Хвана вздымалась от ярости и непонимания, нарушая тишину коридора прерывистым, шумным дыханием. Чан не вырвался. Он прикрыл глаза, тяжело вздохнул и, словно с него сняли невидимый каркас, присел на ближайший ящик с оборудованием. Он опустил голову, широкие, сильные ладони с набухшими венами закрыли его лицо, скрывая выражение. — У них тоже есть план. Как обойти гибрида. Но без наших кристаллов… он не сработает. — Чан, ты либо идиот, либо… идиот вдвойне, — Хван с силой ударил кулаком в бетонную стену. Звук получился глухой, болезненный. Он не почувствовал боли — его переполняло другое. Предательство логики. Предательство мести. Чанбин наблюдал со стороны, понимая, что вставать между ними сейчас — всё равно что лезть между двумя сцепившимися бультерьерами. — Решение не обсуждается, — голос Чана прозвучал из-за прикрывавших лицо ладоней. Он поднялся, медленно, будто против силы тяжести, и подошёл к столешнице с картами. — На крайний случай… у нас будет план "Отсечение". Если они решат подставить нас, мы будем готовы. Но сначала — общая цель. — Сам же говорил — держаться подальше от того блондина! — Хван не отступал, его слова были как удары кинжалом. — А он там будет! Он будет провоцировать, он будет смотреть на меня своими поглощающими глазами, и… — Беруши тебе дам, чтобы не слушал его колкости, — резко, с внезапной вспышкой сарказма бросил Чан, оборачиваясь. Его терпение лопнуло. — Умерь свой пыл, Хенджин. Это и в наших интересах. Не верю, что говорю это… но с ними наши шансы вырастают вдвое. Их знание туннелей, наша технология. Это тактика выживания, а не каприз. — Главарь этих тёмных проехался тебе по ушам своей пафосной речью, и ты растаял, — Хван скривил губы в презрительной усмешке. Его пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — Это не тактика командира. Это капитуляция. — Хорошо, — Чан произнес это на удивление спокойно, даже тихо. Он выпрямился во весь рост, и его взгляд стал непробиваемым, как бронестекло шлема. — С завтрашнего утра ты возглавляешь операцию. Смотри, как ты рвешься поправлять меня — вот твой шанс. Составляй план, веди людей. Я буду солдатом в твоём отряде. — Чан, остынь, оба вы, — вмешался наконец Чанбин, делая шаг вперед. Его голос был низким, успокаивающим, но в нем чувствовалась сталь. — Хватит. Они только этого и ждут — чтобы мы перед миссией друг другу глотки перегрызли. — Нет, Бин, — отрезал Чан, не отводя взгляда от Хенджина. — Мне нисколько не обидно. Хван достоин. Он давно готов нести эту ответственность. Пусть попробует. Хван замер. Его ярость споткнулась об эту неожиданную стену. Он молчал секунду, другую, затем тяжело рухнул в свободное кресло, доставая из кармана смятую пачку самокруток. Его руки слегка дрожали, когда он закуривал. — Я буду придерживаться нашего плана. Я и Джисон, — произнес он сквозь клубы дыма, глядя в пустоту. — Делайте что хотите. Но если хоть один из них бросит на нас косой взгляд… мне плевать на ваши договорённости. Я снесу им головы. Все подряд. — Вот, наконец-то, и договорились, — тихо, с облегчением пробормотал Чанбин, потирая переносицу. — Ничего не договорились. Просто спорить сейчас бесполезно. - бросил Хван, поднимаясь с кресла. Быстрыми шагами сокращая расстояние до двери. — Завтра в пять — выезд, — Чан резко развернулся к ним спиной, его фигура в свете одинокой лампы казалась одинокой и невероятно уставшей. Хван вылетел из комнаты, словно его вытолкнула пружина. Чанбин догнал его несколькими длинными шагами в полутемном коридоре, хватая за плечо. — Хван-а… Эй. Пойдём в зал. Потренеруемся. Выпусти пар. —Зал так зал, — Хван выдохнул струю дыма, позволив себя остановить. — Буду представлять, что это Чан. Может, выбью из себя эту дурь насчёт его договоров с тьмой. В его голосе всё ещё кипела злость, но теперь в ней появилась трещина — усталость и смутное понимание, что командир, каким бы раздражающим он ни был, никогда не действовал без причины. Бин это уловил. — Он не продал нас, чудак, — тихо сказал Чанбин, опуская руку. — Он пытается купить нам шанс. Ценой своего спокойствия и твоего эго. Он всегда так. Берет самое горькое на себя, чтобы нам было чуть легче. Просто на этот раз "горькое" — это союз с теми, кого мы ненавидим. Хван вздохнул глубоко, по-медвежьи, и потёр лицо ладонью. — Знаю я… Чёрт. Знаю. Но этот блондин… — А с блондином ты разберёшься. После. Сначала — общая цель. Потом — личные счёты. В этом и есть наша сила, а не в их слепой ярости. Идём. Побью тебя немного для настроения. *** В тренировочном зале, пропитанном запахом пота, металла и старой резины, их уже ждал Сынмин. Он стоял в углу, прижимая к груди толстую книгу в потрёпанном переплёте, его поза выдавала лёгкую нервозность. — Сынмин-а! Отложи уже свои древние летописи, иди сюда! — крикнул Чанбин, снимая куртку. — Это не летопись, — пробурчал Ким себе под нос, всё же аккуратно перелистывая страницу. — Это… «Саги о Стальных Цветах». Поэма до-Катастрофы. О рыцаре, который поклялся служить своему господину не из долга, а из… преданности сердца. Даже когда весь мир считал того господина пропавшим. Чанбин хмыкнул, не вдаваясь в подробности, но Ким уже ставил книгу на лавку и подходил, стараясь выглядеть увереннее. — Хван-а, — обратился Бин, разминая шею, — покажешь Сынмину пару своих коронных приёмов? Как выходить из захвата сзади? — Нет, — Хван махнул рукой, направляясь к тяжелой кожаной груше, висящей на цепи. — Я пожалуй пока с грушей. У тебя получается объяснять. У меня… нет терпения. — Он посмотрел на Сынмина, и в его взгляде не было прежнего раздражения, а лишь усталая откровенность. — Без обид, Ким. Один неверный удар, и я по привычке сломаю тебе палец. Или нос. Сынмин улыбнулся, кивнув, и этот жест был полон странного доверия. — Ладно, поехали, — Бин взял его за локоть и повел на мягкие маты ринга. Тренировка была неловким балетом силы и неуверенности. Чанбин двигался с природной, хищной грацией, его объяснения были краткими и точными. Сынмин же был скованным, деревянным. Его ум, способный вычислять траектории ударов на бумаге, отказывался передавать знания телу. — Расслабь кисть! Не блокируй, а отведи! — Бин ловил его запястье, поправляя положение. Их лица оказывались в сантиметрах друг от друга. Дыхание Бина было ровным, горячим. Дыхание Сынмина — сбившимся, нервным. — Ты всё сжимаешься, будто ждешь удара, а не парируешь его. — Я не могу… — прошептал Сынмин после очередной неудачи, отводя взгляд. Его плечи поникли. — Два дня… Это бесполезно. Я никогда не научусь. Я бесполезен в поле. — Тебе и жизни не хватит, чтобы научиться здесь, — резко, но без злобы сказал Бин, приподнимая его за подбородок. — Настоящим приемам учатся там, в темноте, когда от этого зависит твоя жизнь. Я даю тебе азы. Крохи. Чтобы у тебя был шанс выиграть эти лишние две секунды. Две секунды, чтобы я успел до тебя добежать. Понял? Так что вставай. Хватит реветь. Ты умнее этого. Что-то в его тоне — нежность, скрытая под грубостью, или само слово «реветь» — щелкнуло в Сынмине. Взгляд его заострился. Когда Бин в следующий раз сделал захват, Сынмин, вместо того чтобы пытаться вывернуться, резко подсел, подставил плечо под центр тяжести Бина и, используя его же инерцию, с неожиданной для себя плавностью перекинул его через себя на маты. Бин грохнулся на спину, издав удивлённое "Уф!". Он лежал, широко раскрыв глаза, а Сынмин, не дав ему опомниться, уже навалился сверху, пытаясь зафиксировать руку. Их лица оказались в миллиметрах друг от друга. Дыхание сплелось воедино — горячее, учащённое. Сынмин, мельком глянув в сторону Хвана, который яростно лупил грушу, будто видя в ней лицо блондина-поглотителя, на миг застыл. А потом, движимый порывом, страхом, надеждой и всем тем, что клокотало в нём с момента их первого разговора в архиве, резко наклонился и прижался губами к губам Чанбина. Поцелуй был коротким, сухим, неловким. Как вспышка. Сынмин отпрянул, как от удара током, и отвернулся, поднимаясь. — Прости… Это было глупо. Нелепо. Прости…Некотролируемый порыв, в следствии... — Ким... - перебил его Бин, поднимаясь на локтях. Не отрывая от него широкого, шокированного взгляда. — Ты… ты действительно это сделал… Ты смог перекинуть меня через плечо, — тихо, с дрожью в голосе продолжил Чанбин. Он говорил не о поцелуе. Он говорил о результате. О том, что его ярость и отчаяние дали нужный импульс. Чанбин молча поднялся. Подошёл к Сынмину сзади и обхватил его крепкими, невероятно тёплыми руками, прижав к своей груди. Его губы оказались у самого уха Кима. — И поцелуй… был приятным, — прошептал он, и его голос был низким, хрипловатым от неожиданности и чего-то ещё. — Я бы повторил. После тренировки. Тело Сынмина на миг обмякло, полностью доверившись этой опоре, но он устоял на ногах. Он не ответил. Слова застряли в горле комом. — Давай ещё попробуем, — громко, уже нормальным тоном сказал Бин, отпуская его, но его взгляд говорил о другом. Он снова взял его в стойку. Остаток тренировки прошёл в напряжённо-сладкой дымке. Движения стали чуть смелее, касания — на долю секунды дольше. В какой-то момент к ним подскочил Хван, запыхавшийся и мокрый от пота. — Меняйте партнёра, — бросил он, и в его глазах наконец появился не гнев, а сосредоточенный азарт. — Представлю, что это один из тёмных. Только без смертельных исходов, ладно? Он был удивительно терпелив с Сынмином. Объяснял проще, чем Бин, показывал медленнее. Его огромные, сильные руки корректировали стойку Кима, крепко, но без боли держали его за запястья, направляя движение. Это была не тренировка солдата — это была передача опыта. Бин наблюдал, одобрительно кивая, и сам подключался, создавая для Сынмина ситуацию «против двух», уча его крутиться, уворачиваться, использовать одного нападающего как щит от другого. Уставшие, пропахшие потом и достигнутым каким-то хрупким взаимопониманием, они двинулись к выходу. Хван, попрощавшись коротким кивком, удалился в сторону своих покоев — душ и сон были теперь священным ритуалом перед завтрашним адом. — Ох… я выдохся, — Бин с преувеличенной театральностью оперся на плечо Сынмина, всей своей тяжестью. — Как говаривал Хван, душ — это сейчас лучшее снотворное. Сынмин кивнул, избегая взгляда. Сердце колотилось где-то в горле. — Тогда… до завтра? — тихо, глядя куда-то в сторону ржавой вентиляционной решётки, спросил он. — Может… — Бин замолчал. Он вздохнул, неловко потерев затылок. Его уверенность куда-то испарилась, оставив лишь подростковую неуверенность. — Сэкономим топливо. И… воду. Примем душ вместе. Сынмин вскинул на него глаза, полные немого изумления. Голос Бина звучал неуверенно до неприличия, и в этой неуверенности было что-то бесконечно обезоруживающее. Смятение охватило Сынмина вихрем. От братской заботы — к такому близкому, интимному предложению… Но если не рискнуть сейчас, в эту последнюю ночь перед неизвестностью? Если Бин оттолкнёт его потом — он хотя бы будет знать, что дал себе шанс. Что был честен перед собой. Этот страх был сильнее страха отвержения. — Извини… — Бин выдохнул, отводя взгляд, — Я, наверное… — Я согласен, — тихо, но чётко перебил Сынмин. На лице Чанбина медленно расплылась едва уловимая, но самая настоящая улыбка. Он протянул руку. Сынмин взял её — его пальцы были холодными и влажными от пота. Бин повёл его не к общим душевым, а в сторону своих личных покоев. Комната Бина была полной противоположностью оазису Сынмина. Здесь царил контролируемый хаос воина. На столе рядом с неубранной кружкой лежал разобранный пистолет и обоймы. На спинке стула висела грязная майка. На полу у кровати валялась пара ботинок. Сама кровать была не заправлена, одеяло скомкано. Сынмин дрогнул на пороге, его инстинкты перфекциониста бунтовали. — Да, бардак, — Бин усмехнулся, стыдливо-гордой усмешкой. Он сдернул с себя потную футболку через голову. Мышцы его спины и плеч, рельефные и сильные, играли при движении под бледной кожей, покрытой старыми шрамами. Сынмин сглотнул, чувствуя, как по его спине пробежали мурашки. Он последовал его примеру, стянув свою спортивную куртку, потом футболку. Воздух в комнате показался ему вдруг очень холодным на голой коже. Бин прошёл в крошечную совмещенную сантехническую кабину. Включил воду, и через мгновение раздалось шипение и плеск. Он засунул руку под струю. — Скажи, если нормальная. Я люблю погорячее. Снимает напряжение с мышц, — произнес он с таким "деловым" видом, что Сынмин не мог сдержать лёгкой, нервной усмешки. — Пойдёт и горячая, — сказал он и, набравшись смелости, снял остальную одежду, отложив её аккуратной стопкой на табурет. Он чувствовал на себе тяжёлый, изучающий взгляд Бина, скользивший по его худощавому, бледному телу, по рёбрам, которые чуть проступали под кожей, по длинным, изящным рукам. Бин дёрнул головой, как бы очнувшись, и быстро разделся сам. Он стоял перед Сынмином полностью обнажённый — сильный, грубоватый, реальный. Его тело было картой выживания, а не идеалом, и от этого оно казалось ещё более притягательным. Грудь вздымалась от учащённого дыхания. Сынмин невольно облизнул пересохшие губы и отвёл глаза, чувствуя прилив жара к лицу и ниже. В этот момент Бин потянул его за руку к себе, прижимая всем телом. Их кожа соприкоснулась — горячая, влажная, живая. — Посмотри на меня, — прошептал Бин, и его губы почти касались уха Сынмина, дыхание обжигало. Сынмин замер на секунду, затем повернул к нему лицо. Он не успел даже как следует разглядеть его выражение — губы Бина уже нашли его. Поцелуй был не таким, как в зале. Он был осторожным, вопрошающим, нежным. Без напора. Губы Бина были мягче, чем можно было предположить. Сынмин закрыл глаза, позволив ощущениям захлестнуть себя. Его руки поднялись и обвили шею мужчины, прижимая его ближе. Бин замычал — низкий, довольный звук где-то глубоко в груди. Он отстранился на секунду, сделал шаг под уже горячие струи душа и, не отпуская руки, потянул Сынмина за собой. Вода хлынула на них, смывая пот, пыль, напряжение дня. Она была почти обжигающе горячей, и от этого кожа запылала. Их руки теперь беспорядочно скользили по спинам, бокам, бёдрам, открывая, запоминая каждую впадину, каждый рубец. Дыхание сбилось, смешалось с шумом воды. Сынмин чувствовал твёрдое, горячее напряжение внизу живота Бина, которое утюжило его собственное, такое же предательски откликнувшееся возбуждение. Бин снова отстранился, вода стекала по его лицу, по резко очерченным скулам. Он смотрел Сынмину прямо в глаза, и в его взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Была тревога и вопрос. — Если ты… если боишься. Мы остановимся. Сейчас. Но Сынмин уже пересёк эту черту. Запретное и волнующее манило его сильнее страха. Он повернулся к Бинну спиной, оперся ладонями о прохладную, мокрую стенку кабины и оглянулся через плечо. Взгляд его был ясен. В нём было доверие и решимость. Бин обнял его за плечи, раздвинул его ноги своей мощной голенью и, найдя позицию, подался вперёд. Он вошёл осторожно, медленно, давая тканям приспособиться, преодолевая сопротивление. Сынмин закусил губу, зажмурившись. Боль была острой, непривычной, но быстро сменилась наполняющим, странным жаром. — Расслабься… — прошептал Бин, целуя его мокрое плечо, основание шеи. Его поцелуи были лёгкими, как прикосновение бабочки. Затем он прижался лбом к его затылку и, с глубоким выдохом, вошёл до конца. Из груди Сынмина вырвался громкий, сдавленный стон, который тут же утонул в рокоте воды. Бин начал двигаться — медленно, почти нерешительно, чутко прислушиваясь к каждому вздоху, каждому движению тела в своих руках. Его ладонь скользнула вниз по животу Сынмина и обхватила его возбуждение, начав размеренные, точные движения, помогая ему идти к разрядке в такт своим толчкам. — Хорошо… — застонал Сынмин, кусая губу уже до крови, пытаясь заглушить звуки. — Как же… хорошо… Он развернул голову, ища губы Бина. Тот наклонился, и их рты слились в страстном, влажном, безудержном поцелуе. Движения Бина стали резче, увереннее, быстрее. Грудь Сынмина с глухим стуком ударялась о кафель, а руки Бина крепко держали его за бёдра, направляя, контролируя. Бин дрожал, приближаясь к кульминации, и с последним, глубоким толчком прижал Сынмина к стене всем своим весом, его рука замерла, помогая парню достичь пика одновременно с ним. Волна смыла всё. Мысли, страх, боль, напряжение. Осталось только глухое, всепоглощающее тепло и тяжесть в конечностях. Они обмякли, едва стоя на ногах под продолжающей литься водой. Бин подхватил Сынмина, развернул его к себе и прижал к своей груди. Он снова целовал его — губы, уголки губ, щёки, шею, ключицы — с какой-то ненасытной, почти отчаянной нежностью, как будто пытаясь запечатлеть каждую деталь. Затем он усмехнулся, опустив голову, и усмешка перешла в тихий, счастливый смех, который сотрясал его грудь. — Как мы до этого докатились… — прохрипел он, вытирая воду с лица. — Если мыслить рационально, — Сынмин провёл дрожащими пальцами по своему лицу, стирая смесь воды и чего-то ещё, — это подсознательный страх потери из-за предстоящей опасности и неизвестности. Гормональный всплеск, поиск подтверждения жизни перед лицом смерти. Классическая психосоматическая реакция. Бин расплылся в ещё более широкой улыбке, сверкнув зубами. — Логично. Хорошо, что хоть один из нас умный. Я отвечаю за… физическую часть, — он напряг бицепс, демонстративно его показывая. Сынмин рассмеялся — звонко, свободно, сбрасывая последние оковы напряжения, и кивнул. — Можно я… останусь у тебя сегодня? — спросил он, вдруг снова стыдливо отведя взгляд. — Не думаю, что смогу заснуть один. Мысли будут… — Думаешь, я сочту тебя наглецом? — перебил его Бин, поглаживая его мокрые волосы. Сынмин не отвечал. Но в молчании было согласие. — Знаешь, что я думаю на самом деле? — Бин коснулся пальцами его подбородка, повернул к себе, чтобы посмотреть в глаза. — Я думаю, почему я раньше тебя не замечал… по-настоящему, — тихо признался Бин. Он снова потянул его к себе и поцеловал — долго, медленно, без спешки, как будто у них впереди была целая вечность, а не одна короткая ночь перед прыжком в пустоту.