«Страх, что носит твоё имя»

***

Класс Защиты от Тёмных искусств был наполнен той особенной, напряжённой тишиной, которая всегда предшествует чему-то важному. Энид Синклер нервно теребила край своей алой мантии Гриффиндора, сидя между Йоко, которая уже откровенно скучала и рисовала что-то на полях своего совершенно пустого пергамента, и свободным местом у окна. Энид знала, что сегодняшний урок будет сложным — миссис Капри предупреждала их заранее. И именно поэтому её тетрадь уже была открыта, перо наготове, а на столе аккуратной лежали разноцветные чернильницы. Её взгляд машинально скользнул к противоположной стороне класса, где за партой у самой стены, в тени массивной каменной колонны, сидела Уэнсдей Аддамс. Девушка из Слизерина была совершенно неподвижна — настолько, что её можно было принять за особенно реалистичную статую из чёрного мрамора. Её тёмные глаза были устремлены на профессора Капри с таким пристальным, всепоглощающим вниманием, что Энид была абсолютно уверена — Уэнсдей не просто слушает лекцию. Она мысленно сверяет каждое слово преподавателя с тем, что уже давно прочитала в древних фолиантах из Запретной секции библиотеки. Уэнсдей всегда знала больше, чем говорила. Всегда была на три шага впереди всех остальных. Энид почувствовала знакомое, почти болезненно сладкое тепло, разливающееся где-то в области груди, когда её взгляд задержался на бледном профиле Уэнсдей чуть дольше, чем следовало бы. Даже здесь, в переполненном классе, где ученики всех четырёх факультетов сидели вперемешку, Уэнсдей умудрялась создавать вокруг себя невидимую, но абсолютно осязаемую границу. Холодную. Непроницаемую. Завораживающую, как лезвие ножа под лунным светом. — Итак, — голос профессора Айседоры Капри прервал её мысли, и Энид поспешно отвела взгляд, чувствуя, как щёки предательски горят. Преподавательница прошлась перед своим столом, изумрудная мантия шелестела при каждом её шаге, словно змея, скользящая по гладким камням заведения. — Сегодня мы приступаем к изучению одного из самых сложных, самых важных и, осмелюсь сказать, самых красивых защитных заклинаний, которое вам когда-либо предстоит освоить — Патронус. Она сделала паузу, давая этому слову повиснуть в воздухе, впитаться в сознание каждого ученика. В классе послышался шорох — кто-то поспешно открывал тетради, кто-то доставал перья. Энид уже была готова, её рука зависла над чистым листом пергамента, украшенным по краям маленькими наклейками с цветами и радугами. Йоко рядом даже не пошевелилась, продолжая что-то рисовать, и Энид мысленно вздохнула. Ну что ж, значит, сегодня она будет записывать особенно тщательно — не только для себя, но и для своей подруги, которая потом будет в панике готовиться к экзамену по её конспектам. — Но прежде чем мы перейдём к практике, — продолжила Капри, её голос стал тише, серьёзнее, — вы должны понять, от чего именно это заклинание вас защищает. Вы должны заглянуть в лицо тому, что является воплощением самого отчаяния. Она взмахнула палочкой, и на доске за её спиной вспыхнуло изображение, от которого несколько учеников на первых партах невольно отшатнулись. На доске материализовалась высокая, жутко-худая фигура в рваном чёрном плаще, окутанная клубящимся, словно живым, туманом. Лицо существа было скрыто глубоким капюшоном, но из-под него тянулись длинные, костлявые руки с серой, будто уже начавшей разлагаться кожей, натянутой на выступающие кости. Пальцы были непропорционально длинными, скрюченными, словно готовыми вцепиться в жертву и никогда не отпускать. Даже в виде рисунка сущность выглядела так, словно высасывала тепло прямо из воздуха, превращая его в ледяную пустоту. — Дементоры, — голос Капри упал почти до шёпота, но каждый слог звучал чётко, врезался в сознание. — Слепые существа, что парят в воздухе и питаются человеческими эмоциями. Они не просто пугают вас — это было бы слишком милосердно. Они лишают вас самой способности чувствовать радость. Их присутствие буквально высасывает из вас счастье, надежду, даже само желание продолжать жить. Взамен они приносят отчаяние, безнадёжность и глубочайшую, всепоглощающую тоску, которая проникает в самые потаённые уголки вашей души. Энид почувствовала, как мурашки побежали по её рукам, поднимаясь вверх по позвоночнику. Она схватила перо и начала поспешно записывать, её почерк был менее аккуратным, чем обычно, но она старалась не упустить ни слова. Розовыми чернилами она вывела заголовок, подчеркнула его голубым, добавила звёздочки по краям. Ей нужно было сосредоточиться на чём-то — на движении пера, на цветах чернил, на чём угодно, кроме того жуткого образа на доске, который, казалось, смотрел прямо на неё из-под своего капюшона. Профессор Капри провела длинными пальцами вдоль своего стола, словно раздумывая над следующими словами, выбирая их с особой тщательностью. — Но хуже всего, — она подняла глаза на класс, и в них читалась какая-то глубокая, личная боль, словно она сама когда-то сталкивалась с этими тварями, — хуже всего то, что дементоры заставляют вас переживать самые мрачные, самые болезненные воспоминания снова и снова. Они усиливают ваши страхи, раздувают их до чудовищных размеров, до тех пор, пока эти страхи не становятся новой реальностью вокруг вас. Они превращают ваш собственный разум в тюрьму, построенную из ваших же кошмаров, и запирают вас там. Несколько учеников переглянулись. Кто-то нервно сглотнул. Энид записывала так быстро, что чернила местами смазывались, но она не останавливалась. Йоко рядом наконец-то подняла голову от своих каракулей и уставилась на доску с выражением человека, который только что осознал, что, возможно, стоило бы обратить внимание на урок. — Профессор, — раздался неуверенный голос откуда-то из середины класса, но Энид даже не обернулась, слишком сосредоточенная на том, чтобы успеть записать каждое слово и на том, чтобы её рука перестала дрожать. — А в чём разница между дементором и смеркутом? Они же оба выглядят как чёрные плащи? Капри одобрительно кивнула, словно ждала именно этого вопроса. — Отличный вопрос. Многие путают эти два существа из-за поверхностного внешнего сходства, и эта путаница может стоить жизни. Смеркут — это магическое животное, которое, к счастью для всех нас, встречается крайне редко и только в тропических странах. Внешне он действительно похож на чёрный плащ, толщиной примерно в полдюйма — хотя он становится значительно толще, если только что поймал жертву и всё ещё переваривает её внутри себя. Несколько учеников поморщились, и Энид увидела, как один мальчик из Пуффендуя побледнел. — Смеркут ведёт ночной образ жизни, — продолжила Капри, расхаживая перед классом, — во время охоты он буквально стелется над самой землёй, практически сливаясь с ней в темноте, в поисках любой добычи. Когда он находит жертву, он накрывает её, обволакивает полностью и медленно душит, одновременно начиная процесс переваривания. Это ужасная смерть, но это смерть физическая. Смеркут — хищник, опасный, смертоносный, но понятный. Это животное, управляемое инстинктами. Профессор остановилась, повернулась к доске и указала палочкой на изображение дементора. Рисунок словно ожил, фигура слегка покачнулась, источая ощущение тревоги. — Дементор же, — её голос стал почти жёстким, — это нечто совершенно, абсолютно иное. Это не просто существо и не животное в привычном понимании. Это воплощение самого отчаяния, материализованный кошмар, сгусток всего самого тёмного, что может существовать в этом мире. Он не охотится за вашим телом, не нуждается в вашей плоти. Он питается вашей душой, вашими эмоциями, вашим внутренним светом. Смеркут убивает вас и оставляет после себя труп. Дементор может выполнить так называемый Поцелуй Дементора. Она прервалась, давая студентам время переварить услышанное. Где-то в задних рядах послышалось нервное хихиканье — кто-то из слизеринцев, судя по всему, счёл название забавным. — Поцелуй Дементора — это когда он высасывает вашу душу непосредственно через рот, вытягивает её из вашего тела, оставляя вас живой оболочкой. Вы будете дышать. Ваше сердце будет биться. Но вас больше не будет. Всё, что делало вас личностью — ваши воспоминания, ваши эмоции, ваша способность думать, чувствовать, быть — всё это исчезнет навсегда. Вы станете пустой раковиной, бессмысленно существующей, но мёртвой во всех отношениях, которые имеют значение. Внезапная тишина в классе стала почти физически ощутимой, давящей, словно воздух сгустился и стал тяжелее. Энид поспешно записала последние слова, её рука дрожала, оставляя неровные буквы. Она обвела фразу о Поцелуе Дементора фиолетовыми чернилами три раза, потом добавила ещё одну обводку красным, а ключевые слова навела чёрным. Страница выглядела как взрыв цветов и подчёркиваний, но Энид не волновало. Главное — она запомнит. — Единственная защита от дементора, — Капри подняла свою палочку, изящную, из светлого дерева с серебряными узорами, и та описала в воздухе плавную, отточенную до совершенства дугу, — это заклинание Патронуса. Экспекто Патронум. Но вы должны понимать, что это не обычное заклинание. Его нельзя выучить механически, как левитацию или трансфигурацию, просто повторяя правильные слова и совершая правильные движения палочкой. Для Патронуса требуется нечто гораздо большее, гораздо более глубокое, чем просто магическая сила или техническое мастерство. Она обвела взглядом притихший класс, встречаясь глазами с каждым учеником, словно оценивая их, взвешивая. — Вы должны быть способны, даже столкнувшись лицом к лицу со своими худшими страхами и самыми мрачными воспоминаниями, сосредоточиться на одном-единственном счастливом моменте своей жизни. И не просто вспомнить его, как вспоминают приятный сон. Вы должны почувствовать это счастье снова, так ярко, так мощно, так всепоглощающе и абсолютно, что оно сможет противостоять всему отчаянию, которое несёт дементор. Капри медленно, почти торжественно, прошла к массивному старинному шкафу в дальнем углу класса. Шкаф был сделан из тёмного дерева, покрытого резными узорами, которые в тусклом свете класса казались движущимися, живыми. Энид заметила, как несколько учеников в первом ряду отодвинулись подальше от него, их стулья неприятно заскрипели по каменному полу. Кто-то из Пуффендуя даже наполовину привстал со своего места, словно инстинктивно готовясь бежать. — Сегодня, — сказала профессор, положив руку на потёртую бронзовую ручку шкафа, — вы будете практиковаться на настоящем дементоре. Не на боггарте, который принимает его форму. Не на иллюзии или воспоминании. На настоящем живом, хотя это слово едва ли применимо, дементоре. Класс буквально взорвался. Кто-то ахнул, кто-то начал возражать, несколько голосов слились в паникующий гул. Энид почувствовала, как её собственное сердце пропустило удар, а ладони мгновенно стали влажными от холодного пота. — Профессор! — несколько учеников заговорили одновременно, перебивая друг друга. — Это же опасно! Мы не готовы! Это... Капри подняла свободную руку, требуя тишины, и класс неохотно замолк, хотя напряжение в воздухе можно было резать ножом. — Не волнуйтесь. Дементор находится под моим строгим, абсолютным контролем, но он настоящий, и именно это делает практику эффективной. Каждый из вас по очереди подойдёт сюда. Я выпущу его ровно настолько, чтобы вы смогли попытаться создать своего Патронуса, почувствовать, каково это — противостоять настоящему отчаянию. Это единственный способ по-настоящему научиться защищаться, единственный способ подготовиться к реальному миру за стенами Невермора, где никто не будет контролировать угрозу для вас. — Но, профессор, — пискнула Йоко рядом с Энид, наконец-то полностью сфокусировавшаяся на происходящем, — нам действительно обязательно сталкиваться с настоящим дементором? Прямо сейчас? Разве нельзя сначала попрактиковаться на чём-то менее... смертоносном? — Да, мисс Танака, — голос Капри был мягким, но в нём звучала непреклонная сталь. — Потому что в реальной жизни, когда вы окажетесь лицом к лицу с дементором — а магический мир сейчас таков, что это "когда", а не "если" — у вас не будет репетиций, не будет второго шанса, не будет возможности сказать "подождите, я не готов". Но я обещаю вам — я буду рядом с каждым из вас. Я не позволю ему причинить вам настоящий вред. Она начала вызывать учеников по одному, и класс наблюдал в напряжённом, почти болезненном молчании. Энид смотрела, как первый ученик — высокий рыжеволосый мальчик из Когтеврана, которого она смутно помнила по имени Коллинз — нервно подошёл к шкафу, его шаги были неуверенными, словно он шёл к эшафоту. Капри кивнула ему ободряюще, положила руку на его плечо, что-то тихо сказала, а потом медленно, с видимой осторожностью приоткрыла дверцу шкафа — совсем чуть-чуть, буквально на несколько дюймов. И первым, даже раньше самого дементора, пришёл холод. Даже на расстоянии, даже сидя в нескольких рядах от шкафа, Энид почувствовала, как температура в классе резко, мгновенно упала. Её дыхание стало видимым в воздухе — маленькие облачка пара, вырывающиеся из губ с каждым выдохом. Свечи, освещавшие класс своим тёплым, мягким светом, вдруг затрепетали, их пламя стало бледным, болезненно-синеватым, словно умирающим. Несколько свечей вообще погасли, оставив за собой тонкие струйки дыма. А потом из шкафа начало выплывать само существо. Дементор не выходил и не вылетал — он именно выплывал, словно сгусток живого тумана, сгущённого отчаяния, принявшего физическую форму. Высокий — гораздо выше любого человека — парящий на несколько дюймов над каменным полом, даже не касаясь его. Он был закутан в рваный чёрный плащ, который развевался и колыхался, хотя в классе не было ни малейшего ветра, словно сама ткань была живой или создана из материализованной тьмы. Из-под глубокого капюшона не было видно лица — только абсолютный, бездонный провал, чернота настолько глубокая, что в неё, казалось, можно было упасть и падать вечно. И время от времени оттуда доносилось хриплое, мерзкое дыхание — звук чего-то умирающего, гниющего, неприкаянного. Его руки — серые, костлявые, с кожей, натянутой на кости так туго, что казалось, она вот-вот лопнет — медленно, с ужасающей неизбежностью протянулись вперёд, к ученику. Пальцы были непропорционально длинными, заканчивались чем-то похожим на когти. И тогда началось превращение. Воздух вокруг рыжеволосого мальчика задрожал, исказился, словно кто-то пролил на саму реальность едкую кислоту, разъедающую ткань мира. Класс не исчез, стены и парты остались на своих местах, но вокруг ученика начали появляться другие образы — сначала размытые, нечёткие, как отражения в мутной, колеблющейся воде, а потом всё яснее, всё конкретнее, всё более реальные. Энид не могла разобрать детали — она сидела слишком далеко, — но она видела высокие тёмные фигуры, окружающие мальчика со всех сторон, как стены тюрьмы. Она слышала голоса — искажённые, далёкие, но полные презрения, насмешки, чего-то отвратительно жестокого. — Э-Экспекто... — мальчик поднял свою палочку, и она дрожала в его руке. Голос срывался, слова выходили с трудом, словно их приходилось выдавливать сквозь собственный ужас. — Сосредоточьтесь! — голос Капри прорезал воздух. — Счастливое воспоминание! Самое сильное, самое яркое, что у вас есть! Держитесь за него! — Экспекто Патронум! — мальчик выкрикнул заклинание, и из кончика его палочки вырвался... дым. Даже не свет — просто слабая серебристая дымка. Она повисла в воздухе на секунду, а потом растворилась, словно её и не было. Дементор не отступил. Наоборот, он придвинулся ближе, его руки потянулись к лицу мальчика. Видения вокруг ученика становились ярче, реальнее, он начал пятиться назад, спотыкаясь о собственные ноги, его лицо побелело, глаза расширились от паники... — ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ! Голос профессора Капри прозвучал как удар грома, наполняя собой всё пространство класса. Из её палочки вырвался ослепительно яркий серебристый барс — огромный, мускулистый, состоящий из чистого, сконцентрированного света, настолько яркого, что несколько учеников зажмурились. Барс взревел — звук был одновременно животным и каким-то неземным — и бросился на дементора с невероятной скоростью. Дементор издал звук — что-то среднее между хрипом и предсмертным стоном — и метнулся обратно в шкаф так быстро, что его плащ на мгновение растворился в воздухе. Видения исчезли мгновенно, как лопнувший мыльный пузырь. Коллинз стоял, тяжело дыша, его лицо было мокрым от пота и, возможно, слёз. Ноги его подкосились, и он начал падать, но Капри быстро подхватила его под руку, аккуратно усадила на пол. — Дышите. Медленно и глубоко, — она достала из кармана мантии небольшой кусочек шоколада и протянула ему. — Съешьте. Это поможет вернуть силы. Мальчик взял шоколад дрожащими руками и откусил. Его дыхание постепенно выровнялось, к лицу начала возвращаться краска. — Вы справились хорошо, мистер Коллинз, — мягко сказала Капри. — В первый раз почти никому не удаётся создать полноценного Патронуса. Идите, садитесь, отдохните. Мальчик кивнул, не в силах говорить, и на ватных ногах побрёл обратно к своему месту. — Следующий, — позвала Капри. И так началась бесконечная процессия ужаса. Энид наблюдала, как один за другим ученики подходили к шкафу. Как профессор каждый раз открывала дверцу с одинаковой осторожностью. Как дементор снова и снова выплывал из своего заточения, принося с собой холод, который, казалось, просачивался не только в воздух, но и в саму душу. Как реальность вокруг каждого ученика искажалась, превращаясь в его личный, уникальный кошмар. Она видела, как девочка из Пуффендуя столкнулась с видением смерти своих родителей, как они лежали неподвижно, с остановившимися глазами, а она не могла до них дотянуться, как бы ни пыталась. Видела, как мальчик из Слизерина увидел себя провалившим все экзамены, опозорившимся перед всей школой, его семьёй, лишённым магии. Видела, как ученик из Когтеврана оказался окружён чудовищами из детских кошмаров — тварями с зубами, когтями, светящимися глазами. Некоторым удавалось создать хотя бы серебристую дымку, слабое подобие защиты. Один мальчик из Слизерина смог сформировать нечто похожее на животное — неясные, расплывчатые очертания змеи, которая просуществовала несколько секунд, прежде чем его воспоминание ослабло, а страх победил. Капри быстро вмешалась, её Патронус отбросил дементора, и мальчик упал на колени, рыдая. Другие впадали в панику почти мгновенно после появления дементора, и профессор изгоняла существо обратно, прежде чем оно успевало приблизиться слишком близко, прежде чем Поцелуй становился реальной угрозой. С каждым следующим учеником Энид чувствовала, как её собственное сердце колотится всё сильнее, всё болезненнее, как будто пыталось вырваться из грудной клетки. Она машинально продолжала делать заметки на полях пергамента — рисовала звёздочки, завитушки, маленькие цветы, — но её мысли были далеко. Они метались между страхом перед тем, что ей самой придётся подойти к этому шкафу, и непреодолимым желанием посмотреть на Уэнсдей. Она не могла не взглянуть. Украдкой, быстро, словно боясь, что кто-то заметит. Уэнсдей по-прежнему сидела абсолютно неподвижно, но теперь в её глазах светилось что-то, что можно было бы назвать... интересом? Холодным, аналитическим, почти научным любопытством? Она наблюдала за каждой деталью происходящего, словно составляла в уме каталог человеческих страхов, изучая их с тем же вниманием, с каким анатом изучает строение тела. Но при этом в её позе, в линии плеч, в том, как она держала свою палочку, готовую в любой момент, была едва уловимая напряжённость. — Мисс Синклер. Голос профессора Капри прорвался сквозь туман мыслей, и Энид подскочила на месте так резко, что чуть не опрокинула письменные принадлежности. — Я... я не... — её голос был тонким, жалким. — Я не уверена, что готова, профессор... Но Капри уже смотрела на неё с тем спокойным, понимающим выражением, которое одновременно подбадривало и не оставляло выбора. Она кивнула, приглашающим жестом указывая на освободившееся место перед шкафом. Йоко сжала руку Энид под столом. — Ты справишься, — прошептала она, и в её голосе была убеждённость, которой Энид сейчас так отчаянно не хватало. — Просто вспомни что-нибудь очень-очень хорошее, окей? Вспомни... не знаю, тот раз, когда мы с тобой проникли на кухню и сделали те невероятные пирожные. Или когда ты получила письмо из Хогвартса. Или... Но Энид почти не слышала её. Она встала на ногах, которые казались нереальными, словно принадлежали кому-то другому. Медленно, делая каждый шаг с усилием, она направилась к шкафу. Класс проводил её взглядами — она чувствовала эти глаза на своей спине, тяжёлые, оценивающие. Все её попытки отвлечься — разноцветные пометки в тетради, рисунки, мысли о чём-то приятном — всё это рассыпалось в прах, превратилось в ничто перед лицом того, что ей сейчас предстояло. Дементор был страшен. Просто его существование, сама идея того, что он есть, было воплощением всего, чего она боялась — холода, одиночества, отвержения, этого всепоглощающего чувства, что ты недостаточно хорош, что ты никогда не будешь достаточно хорош, что бы ты ни делал. А ещё она не знала — действительно не знала — какой именно её самый большой страх дементор покажет. У неё их было так много. Слишком много. Они роились в её голове, как рой озлобленных пикси, и она не могла выделить один, самый главный. — Помните, мисс Синклер, — голос Капри был мягким, но в нём чувствовалась сталь, уверенность, — счастливое воспоминание. Найдите его в своей душе, ухватитесь за него и держитесь изо всех сил, несмотря ни на что. Вы готовы? Энид кивнула, хотя это была самая наглая, самая очевидная ложь. Палочка дрожала в её руке, выдавая панику. Капри заметила это и положила свою ладонь поверх пальцев Энид, тёплую и успокаивающую. — Вы сильнее, чем думаете, — тихо сказала она. — Все вы сильнее, чем думаете. Потом она отошла и медленно открыла шкаф. Холод обрушился на Энид, как ледяная лавина, как волна замёрзшего океана. Она буквально задохнулась — воздух вырвался из её лёгких одним резким выдохом, и вместо него внутрь хлынуло что-то леденящее, мёртвое, пустое. Свечи в классе потускнели так сильно, что стало почти темно, словно наступили сумерки. Дементор выплыл из шкафа. Он был ещё страшнее вблизи, когда находился всего в нескольких футах от тебя. Энид видела, как его рваный плащ колышется в несуществующем ветре, как длинные складки ткани касаются пола, не касаясь его на самом деле. Видела, как его костлявые руки медленно, с кошмарной неизбежностью тянутся к ней, эти слишком-длинные пальцы раскрываются, готовые схватить. Энид почувствовала, как счастье буквально вытекает из неё. Это было физическое ощущение — словно кто-то открыл кран в её душе, и все тёплые воспоминания, все приятные моменты, вся радость начала вытекать наружу, как вода из треснувшего сосуда. Осталась только пустота. А потом реальность вокруг неё начала меняться. Мир вокруг Энид разделился на два слоя. Один — привычный класс, тусклый и далёкий, едва различимый на краю сознания. Другой — новый, пугающе отчётливый, развернулся прямо перед её глазами. Энид стояла в гостиной своего дома. Она узнала каждую деталь — знакомый большой камин с резными каменными волками по бокам, массивные кресла, обитые тёмной кожей, семейные портреты на стенах, где поколения Синклеров смотрели вниз с суровым достоинством. Запах дров и старого дерева. Всё было до боли знакомым, до боли родным. И перед ней, возвышаясь, стояла её мать. Эстер Синклер была высокой, влиятельной женщиной с копной седых волос, которые даже собранные не выглядели расчёсанными — отдельные пряди выбивались, обрамляя лицо. В её осанке читалась звериная грация, в движениях — сдерживаемая мощь. Одежда была качественной, но слегка помятой, словно формальность костюма раздражала её саму. Её глаза были янтарными, почти золотыми — глазами хищника. Она выглядела как та, кто привыкла доминировать, — сильная, неукротимая, абсолютно уверенная в своей правоте. Сейчас этот взгляд был направлен на Энид, и в нём не было ничего, кроме разочарования. Глубокого, всепоглощающего разочарования, которое было хуже любого гнева. — Ты опять опозорила нашу семью, Энид, — голос матери был спокойным, контролируемым, но каждое слово резало, как лезвие бритвы, оставляя за собой кровоточащие раны. — Снова. И снова. И снова. Я уже потеряла счёт, сколько раз мне приходилось объяснять нашим друзьям, родственникам, всему сообществу, почему моя дочь до сих пор не превратилась. — Мама, я стараюсь, — услышала Энид свой собственный голос, жалкий, как у маленького испуганного ребёнка. — Я правда стараюсь, я делаю всё, что могу... — Стараешься? — мать прервала её, и в её голосе прозвучало нечто, от чего Энид хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, перестать существовать. Не гнев. Хуже. Презрение, смешанное с усталостью. — Все твои братья и сёстры превратились в оборотней в положенный срок. Каждый из них. Без исключения. Старшим даже не понадобилось ждать первого полнолуния после совершеннолетия — они были настолько сильны, настолько правильны, что первое превращение случилось само собой, естественно, как дыхание. Эстер медленно обошла вокруг Энид, и та чувствовала каждый её шаг за спиной. — А ты? — она остановилась перед дочерью. — Тебе уже шестнадцать лет, Энид. Шестнадцать. Ты до сих пор не можешь выполнить то, что заложено в твоей собственной крови, что является частью твоей сущности. Ты дефектная. Бракованная. Брак в идеальной линии Синклеров, которая тянется сотни лет. Ты не настоящий оборотень. — Это не так! — Энид почувствовала, как слёзы жгут её глаза, горячие и унизительные. — Я просто... мне нужно больше времени, я... — Времени? — мать склонила голову, и в этом жесте было что-то хищное. — У тебя было достаточно времени, Энид. У тебя была вся жизнь. Но ты не просто не можешь превратиться. Посмотри на себя. Она указала на Энид, и та невольно посмотрела вниз — на свою яркую, разноцветную одежду, на розовые пряди, вплетённые в светлые локоны. — Радужные волосы. Эти нелепые, кричащие наряды. Твоя комната выглядит так, будто в ней поселился единорог. Ты слабая, Энид. Слишком мягкая, слишком эмоциональная, слишком... человеческая. Ты не такая, как мы. Ты позор для рода оборотней. Ты... Она замолчала, потом произнесла последние слова тихо, почти шёпотом, и от этого они прозвучали ещё страшнее: — Ты ошибка природы. Вокруг них начали появляться другие фигуры. Братья и сёстры Энид — все высокие, сильные, с идеальной осанкой, с уверенностью, которая светилась в каждом их движении. Они стояли кольцом, окружая её, и их лица были размыты, нечётки, но она чувствовала их взгляды. Жалость. Презрение. Облегчение, что они не такие, как она. А потом гостиная исказилась, поплыла, словно отражение в воде, и Энид увидела коридоры Невермора, но странные, искажённые, кошмарные. Ученики — десятки, сотни их — стояли вдоль стен, указывали на неё пальцами, шептались, смеялись. Их голоса сливались в невыносимый гул: — Видишь её? Та, что с розовыми волосами... — Говорят, она до сих пор не может превратиться... — В шестнадцать лет! Это же позор... — Наверное, она вообще не оборотень, просто притворяется... — Её мать, должно быть, так стыдится... — Кто вообще так одевается? Она думает, яркие цвета отвлекут от того, какая она неполноценная? — Нет, — Энид зажала уши руками, но голоса не прекращались, они становились громче, множились, окружали её со всех сторон, проникали внутрь черепа. — Нет, прекратите, пожалуйста... — Ты позор для рода Синклеров, — голос матери прорезался сквозь весь этот шум, холодный и окончательный, как смертный приговор. — Ты никогда не станешь настоящим оборотнем. Ты никогда не будешь достаточно хороша. Посмотри на себя — дрожащая, плачущая, жалкая. Ты слабое звено, которое нужно удалить, чтобы не портить всю цепь. Дементор приближался. Энид видела его краем глаза — огромный, парящий, заполняющий собой всё пространство. Она не могла дышать. Не могла думать. Весь мир сузился до этих голосов, до лица матери, до давящего, всепоглощающего чувства собственной никчёмности. — Э-Экспекто... — её рука, державшая палочку, тряслась так сильно, что она едва могла направить её в сторону дементора. Слова застревали в горле, отказывались выходить. — Экспекто Пат... Счастливое воспоминание. Ей нужно счастливое воспоминание. Любое. Что угодно. Но в её голове было только это — голос матери, насмешки, чувство, что она недостаточно хороша, что она бракованная, что она никогда, никогда не будет такой, как они хотят. — Ты даже заклинание не можешь произнести правильно, — прошипела мать. — Бесполезная. Ничтожество, которому не место среди Синклеров. — ЭКСПЕКТО ПАТРО... — голос Энид сорвался на отчаянный крик, но из её палочки вырвалось лишь несколько жалких серебристых искр. Они повисли в воздухе на долю секунды, а потом погасли, растворились в ледяном воздухе. Дементор был совсем рядом. Его гниющие руки были в дюймах от её лица. Энид чувствовала, как из неё вытягивается последнее тепло, последний проблеск надежды, последняя капля желания жить. Всё становилось темнее, холоднее, пустее. Она начала падать, её ноги подкосились... — ЭКСПЕКТО ПАТРОНУМ! Яркий, ослепительный серебристый барс материализовался из воздуха. Его рык сотряс пространство, а следом он обрушился на дементора с яростью живого зверя. Существо отлетело к шкафу, издав хриплый вопль, который эхом отразился от стен. Видение пропало моментально, словно разбилось на тысячи осколков. Мать исчезла. Голоса умолкли. Холод отступил, хотя воздух всё ещё был прохладнее, чем должен был быть. Энид стояла посреди класса, её грудь вздымалась от тяжёлого, рваного дыхания. Палочка всё ещё была поднята перед ней, рука неуправляемо дрожала, заставляя кончик палочки описывать в воздухе беспорядочные круги. Слёзы текли по щекам горячими дорожками, смешиваясь с холодным потом, но она не поднимала руку, чтобы их стереть. Профессор Капри стояла рядом, одна рука всё ещё держала палочку, направленную на шкаф, из которого доносились глухие удары — дементор пытался вырваться снова. Другая рука мягко, осторожно коснулась плеча Энид. — Всё хорошо, — её голос был удивительно тёплым, понимающим. — Вы в безопасности. Дышите. Просто дышите, мисс Синклер. — Я... я не смогла, — голос Энид был хриплым, сломанным, едва узнаваемым. — Я провалилась, я... — Нет, — твёрдо, не терпящим возражений тоном сказала Капри, и Энид почувствовала, как тёплая рука крепче сжала её плечо. — Вы не провалились. Вы столкнулись лицом к лицу с одним из самых тёмных, самых ужасающих существ в магическом мире. Вы встретили свой самый глубокий страх и не сдались, не отвернулись. Вы пытались бороться. Это уже невероятное мужество, мисс Синклер. — Но я даже не создала Патронуса... Даже искр почти не было... — Удача с первого раза бывает крайне редко, — Капри протянула Энид кусочек тёмного шоколада, пахнущего ванилью и чем-то пряным. — Это заклинание требует времени, практики и огромной, почти нечеловеческой храбрости, чтобы найти свет в себе, когда вокруг только тьма. Съешьте. Шоколад помогает после встречи с дементором. Энид взяла шоколад дрожащими, почти онемевшими пальцами и откусила кусочек. Сладость медленно, но верно растекалась во рту, и вместе с ней постепенно, по капле, возвращалось немного тепла в её замёрзшие изнутри конечности, немного цвета в мир, который стал серым и безжизненным. — Профессор, — раздался голос откуда-то с задней части класса, чёткий, контролируемый, но в нём звучало что-то острое. Энид обернулась, всё ещё держась за плечо Капри для равновесия, и увидела Уэнсдей. Та поднялась со своего места, её фигура казалась особенно прямой. Лицо было абсолютно невозмутимым, непроницаемой маской, которую она так хорошо умела носить, но в тёмных глазах читалось что-то... гневное? Обеспокоенное? Энид не могла понять, но видела жёсткость в постановке плеч. — Да, мисс Аддамс? — Капри повернулась к ней, одна бровь приподнята с любопытством. — Вы сказали, что для создания Патронуса требуется сосредоточиться на счастливом воспоминании настолько сильно, чтобы оно могло противостоять отчаянию, — голос Уэнсдей был ровным, методичным, словно она читала лекцию. — Но дементор усиливает страхи жертвы экспоненциально, с каждой секундой воздействия. Для неопытного мага, который впервые сталкивается с подобным существом, задача найти и удержать счастливое воспоминание в этих условиях становится практически, если не полностью, невыполнимой. Не было бы логичнее сначала обучить студентов создавать Патронуса в контролируемых, безопасных условиях, без присутствия настоящего дементора, а уже потом проверять их способности в реальных условиях? Капри на мгновение задумалась, её пальцы постукивали по палочке. — Это справедливое замечание, мисс Аддамс, и вы абсолютно правы в своей логике. Это действительно был бы более постепенный, методичный подход. Но проблема в том, что Патронус, созданный в абсолютной безопасности, когда ничто не угрожает вашему спокойствию, редко — если вообще когда-либо — работает против настоящего дементора в реальной ситуации. Это заклинание требует не только безупречной техники и магической силы, но и способности сохранять свой внутренний свет, свою надежду под прямым, непосредственным давлением абсолютной тьмы. Именно поэтому практика с настоящим дементором, пусть и контролируемая, настолько важна. Именно поэтому... — О, как неожиданно и увлекательно, Аддамс, — раздался насмешливый, чуть скучающий голос Бьянки Баркли, которая сидела в нескольких рядах от Уэнсдей, небрежно развалившись на стуле. — Ты вдруг стала такой необыкновенно заботливой о благополучии и безопасности других студентов. Это совершенно новая черта твоего характера, или просто удобный способ оттянуть собственную попытку? Потому что я заметила, что ты очень активизировалась именно сейчас. Несколько учеников хихикнули, но быстро замолчали под взглядом Капри. — Я задаю логичные, обоснованные вопросы о методике преподавания, Баркли, — холодно, как льдинка, ответила Уэнсдей. — Если твой ограниченный интеллект воспринимает это как проявление заботы, то проблема, очевидно, заключается в твоей интерпретации и недостатке критического мышления, а не в моих намерениях или мотивах. Бьянка фыркнула, но в её глазах появился азартный блеск — она явно наслаждалась этой словесной дуэлью. — Конечно-конечно. Просто забавно, что ты молчала как каменная статуя все предыдущие сорок минут урока, наблюдая, как каждый по очереди сталкивается с дементором, и вдруг, буквально через секунду после того, как Синклер не справилась, ты резко обрела голос и начала задавать вопросы о безопасности методики. Никакой связи, разумеется. Уэнсдей не ответила, но Энид заметила, как её челюсть слегка напряглась — едва заметный признак раздражения. — Знаешь, что действительно интересно всем нам? — Бьянка наклонилась вперёд, опираясь локтями на парту, её улыбка стала шире, острее. — Ты единственная в этом классе, единственная из тридцати с лишним учеников, кто ещё не подошёл к шкафу. Все уже попробовали. Даже те крошечные первокурсники из Пуффендуя, которых привели сюда для наблюдения. Даже те, кто трясся от страха так сильно, что едва мог держать палочку. Все, кроме великой, всезнающей Уэнсдей Аддамс, которая, по слухам, знает о тёмных искусствах больше, чем половина преподавателей этой школы. Класс снова замер в напряжённой тишине. Все взгляды переместились на Уэнсдей. Энид посмотрела на провидицу и впервые — возможно, впервые за всё время их знакомства — увидела в этих тёмных глазах что-то похожее на... неуверенность? Нет, это казалось невозможным. Уэнсдей Аддамс, девушка, которая читала о самых жутких пытках за завтраком и обсуждала способы убийства с таким же энтузиазмом, с каким другие обсуждают погоду, — она не могла быть неуверенной. — Мисс Баркли права, — сказала профессор Капри, и весь класс повернулся к ней. — Мисс Аддамс, вы действительно ещё не практиковались. Я очень ценю ваши теоретические познания и интеллектуальное любопытство, но сейчас я прошу вас подойти и попробовать на практике. — Это не обязательно в данный момент, — Уэнсдей не сдвинулась с места, её голос был ровным, но в нём прозвучала едва уловимая нотка сопротивления. — Я тщательно изучила теорию создания Патронуса. Я прочитала семнадцать различных источников на эту тему, включая труды Гербольда Клинкхаммера и заметки самого Игнотуса Певерелла. Я уверена, что смогу... — Теория и практика — принципиально разные вещи, мисс Аддамс, — Капри указала на место перед шкафом, и спорить с ней было бесполезно. — И вы это прекрасно знаете. Можно прочитать сотню книг о плавании, но это не научит вас держаться на воде. По классу прошёл возбуждённый, почти электрический шёпот. Все ученики переглядывались, наклонялись друг к другу, обменивались короткими фразами. Энид слышала обрывки разговоров: — Интересно, что покажет... — Она же вообще ничего не боится... — Помните, как она на прошлом уроке смотрела на те фотографии Волдеморта? Даже не моргнула... — Может, дементор вообще ничего не покажет? — Это же Уэнсдей Аддамс. Держу пари, её страх — это что-то про скуку или недостаток пыток... Все знали — все, без исключения, — что Уэнсдей Аддамс не боится ничего и никого. Она была той, кто держал в своей комнате скорпионов и называл их по именам. Той, кто на уроке зельеварения добровольно вызвалась работать с самым опасным ингредиентом, который мог взорваться от малейшей ошибки. Той, чьё лицо не меняло выражения даже когда профессор Барри Дорт показывал фотографии последствий самых жестоких тёмных проклятий в истории магии. Что может показать дементор человеку, который встречает ужас с научным любопытством вместо страха? Уэнсдей медленно встала. Её движения были контролируемыми, отточенными, почти механическими, но Энид, которая провела столько времени, наблюдая за ней, изучая каждый её жест, каждое малейшее изменение в поведении, заметила едва уловимое, почти незаметное напряжение в линии её плеч. Увидела, как её пальцы чуть крепче сжали палочку. Она не хотела этого делать. Уэнсдей Аддамс, которая никогда ни от чего не уклонялась, которая встречала опасность с поднятой головой, сейчас не хотела подходить к этому шкафу. И это было... странно. Неправильно. Уэнсдей прошла между рядами парт, её шаги были размеренными и ровными. Она встала перед шкафом, выпрямила спину до абсолютной прямоты, подняла свою палочку — чёрную, гладкую, из тёмного дерева с серебряными вкраплениями — и коротко, резко кивнула профессору Капри. — Я готова, — её голос был твёрдым. — Помните о счастливом воспоминании, мисс Аддамс, — напомнила Капри, положив руку на ручку шкафа. — Самом ярком, самом сильном. Держитесь за него. — Разумеется, — Уэнсдей слегка наклонила голову. — Я знаю теорию. Энид не могла отвести взгляд. Она стояла в стороне, всё ещё держа в руке наполовину съеденный шоколад, и смотрела, как профессор Капри медленно открывает шкаф. Дементор выплыл наружу с тем же мерзким, скользящим движением — словно гниющая тень, отделившаяся от тьмы. Класс уже успел устать от этого леденящего ритуала, студенты сидели ссутулившись, измотанные, но страх не притуплялся — наоборот, с каждым разом он въедался глубже. Каждое появление твари словно вытягивало последние крохи жизни из воздуха, превращая его в нечто густое и удушливое. Существо остановилось перед Уэнсдей, нависло над ней, заслоняя свет. Его руки медленно, словно наслаждаясь моментом, потянулись вперёд. Уэнсдей стояла абсолютно неподвижно, только костяшки её пальцев побелели от того, как сильно она сжимала палочку. И видение началось. Пространство вокруг Уэнсдей начало дрожать и расслаиваться, словно невидимые руки раздвигали занавес между реальностью и кошмаром. Из этих колеблющихся складок воздуха медленно проступали образы — призрачные поначалу, но с каждой секундой становившиеся всё более осязаемыми, плотными, пугающе живыми... И Энид увидела себя саму. Шок ударил так сильно, что она едва не выронила шоколад. Это была она — совершенно точно она, с её разноцветно-блондинистыми волосами, с её яркой мантией Гриффиндора, с её улыбкой. Но эта Энид из видения была... другой. Более холодной что ли. В её глазах не было того тепла, той солнечности, которую Энид старалась нести в мир. Эта Энид-из-видения стояла в коридоре Хогвартса, и рядом с ней была группа девочек — Энид узнала некоторых из Гриффиндора и Пуффендуя. Они смеялись, болтали о чём-то, выглядели совершенно обычно, нормально, беззаботно. А потом в видении появилась другая Уэнсдей — та Уэнсдей, которую создал дементор из её страхов. Она подошла к группе, медленно, немного неуверенно, что было так не похоже на настоящую Уэнсдей. Она что-то сказала — Энид не слышала слов, но видела, как шевелятся губы. И Энид из видения посмотрела на неё. Настоящая Синклер, стоящая в стороне, почувствовала, как что-то сжимается, болезненно скручивается внутри груди, когда увидела это выражение на лице своего двойника. Отвращение? Нет. Хуже. Неловкость. Смущение. Желание, чтобы этот человек исчез, чтобы его здесь не было. — Уэнсдей, можешь, пожалуйста, не подходить сейчас? — голос видения-Энид был резким, раздражённым, таким чужим, что настоящая Энид почувствовала тошноту. — Ты всегда портишь атмосферу своими жуткими, странными разговорами о смерти и пытках. Мы тут пытаемся нормально, по-человечески пообщаться, повеселиться, а ты со своими... со всем этим. — Я думала, мы... я думала, мы друзья, — голос видения-Уэнсдей был тихим, лишённым обычной холодной уверенности. В нём было что-то сломанное, детское почти. — Друзья? — Энид из видения рассмеялась, и этот смех был жестоким, режущим, как битое стекло. — Уэнсдей, давай начистоту. Я общаюсь с тобой только потому, что мы иногда сидим рядом на уроках. Это не значит, что мы друзья. Это не значит, что я хочу проводить с тобой время. Ты странная. Ты жуткая. Ты говоришь о вещах, которые нормальные люди даже думать не должны. Честно? Ты меня пугаешь. И не в хорошем смысле. Другие девочки в группе закивали, соглашаясь, поддерживая. Их голоса слились в хор осуждения: — Она права, Уэнсдей. Ты всегда говоришь о каких-то мрачных, больных вещах... — Кто вообще так себя ведёт? Это ненормально... — Наверное, она думает, что это делает её интересной или особенной... Видение менялось, текло, трансформировалось. Теперь они были в оранжерее — той самой, где проходили уроки гербологии. Поздний вечер, судя по тому, как лунный свет пробивался сквозь стеклянную крышу, заливая пространство призрачным сиянием. Уэнсдей из видения стояла между рядами горшков, её силуэт казался особенно тёмным на фоне буйной зелени. Руки сжаты вдоль тела, спина прямая. Энид вошла через дальнюю дверь, выглядела раздражённой и нетерпеливой, остановилась в нескольких шагах, скрестив руки на груди. — Твоя записка сказала, что это срочно, — её голос был ровным, но холодным. — У меня планы на вечер, Уэнсдей. Что тебе нужно? Уэнсдей молчала несколько секунд, глядя в сторону. Когда она заговорила, голос звучал неуверенно: — Я замечаю паттерны. Это то, что я умею делать хорошо. И я заметила изменения в твоём поведении по отношению ко мне. Раньше ты искала моё общество. Садилась рядом на уроках, находила меня в библиотеке, задавала вопросы о моих книгах, о том, что я думаю. Но последние недели всё изменилось. Ты нашла причины сидеть в другом конце класса. Когда я захожу в помещение, ты находишь способ выйти. И я должна понять почему. Энид выдохнула, закатила глаза: — Может быть, я просто поняла, что у меня есть другие друзья? Другие интересы? Мир не вращается вокруг тебя. — Я знаю, — голос Уэнсдей стал тише, в нём появилось что-то уязвимое. — Но ты была... ты стала чем-то важным. Единственным человеком, который не отшатывался, когда я говорила о вещах, которые меня интересуют. Ты слушала. Ты делала вид, что моё присутствие не было для тебя наказанием. Она сжала руки в кулаки: — Возможно, я неправильно это интерпретировала. Но для меня это было больше. Намного больше. Ты была светом в помещении, где всю жизнь горели только тусклые лампы. Ты касалась моей руки, когда говорила со мной, и это прикосновение... — она осеклась, отвернулась. — Я не прошу взаимности. Не прошу тебя чувствовать то же. Я даже не уверена, что могу назвать это правильными словами. Но я прошу тебя не исчезать полностью. Энид смотрела на неё с выражением растущего ужаса. Её лицо побледнело, глаза расширились. — Боже мой, — она прошептала, делая шаг назад. — Ты... ты влюбилась в меня. — Я не сказала этого, — в голосе Уэнсдей появилась паника. — Я не использовала это слово. Я просто пыталась объяснить, что твоё присутствие стало важным, что я ценю время, которое мы... — Это одно и то же, Уэнсдей! — голос Энид стал жёстче, теперь в нём появилась брезгливость. — Я была к тебе доброй. Просто доброй. Потому что ты казалась одинокой, и я подумала — почему бы и нет? Но теперь ты превратила мою доброту в... в это. В какую-то нездоровую одержимость. — Это не одержимость, — голос Аддамс дрогнул. — Я просто... я впервые в жизни почувствовала связь с кем-то. Впервые подумала, что, возможно, я не полностью сломана, не полностью чудовищна. Потому что ты смотрела на меня иначе. — Стоп, — Энид подняла руки. Её лицо было жёстким, в глазах читался страх. — То, как ты говоришь, пугает меня. Ты возлагаешь на меня ответственность за твои эмоции, за твоё самоощущение. Делаешь меня ответственной за то, чтобы ты чувствовала себя человеком. И это слишком тяжело. Она сделала глубокий вдох: — Ты странная, Уэнсдей. Всегда была. Твоя одержимость смертью, твоя неспособность нормально выражать эмоции — всё в тебе отталкивает людей. Я пыталась смотреть сквозь это, но теперь я вижу, что под этим нет ничего, кроме ещё большей тьмы. Ты не можешь любить нормально. Ты поглощаешь, привязываешься токсичным образом, и это нездорово. Губы Уэнсдей дрогнули. — Я не хочу больше общаться с тобой, — Энид произнесла это чётко, медленно. — Совсем. Держись от меня подальше. Образы продолжали множиться, наслаиваться друг на друга, создавая кошмарную панораму отвержения. Энид игнорирует Уэнсдей в коридоре, проходит мимо, делая вид, что не замечает. Энид смеётся над ней вместе с другими студентами, указывает пальцем. Энид отворачивается каждый раз, когда Уэнсдей пытается заговорить, приблизиться, установить контакт. А потом — самое страшное, самое болезненное видение из всех. Уэнсдей стоит совершенно одна посреди пустого, бесконечного коридора. Вокруг неё нет ни души. Абсолютное, тотальное, вечное одиночество. Стены тянутся в бесконечность, и нет ни одного живого существа, которое могло бы нарушить эту пустоту. И на лице Уэнсдей — впервые, возможно впервые в жизни — медленно появляются слёзы. Они текут по её бледным щекам, одна за другой, тихие и безнадёжные. Настоящая Энид почувствовала, как у неё перехватило дыхание, как слёзы обожгли её собственные глаза. Весь класс застыл в ошеломлённой, почти благоговейной тишине. Даже Бьянка перестала ухмыляться, её лицо стало серьёзным, задумчивым. Настоящая Уэнсдей не шевелилась перед дементором, её палочка была направлена на существо, но она молчала. Не произносила заклинание. Энид видела, как дрожит её рука — едва заметно, но дрожит. Видела, как Уэнсдей смотрит на эти видения, и на её лице — на этом обычно абсолютно непроницаемом, контролируемом лице — медленно проступает выражение, которое Энид никогда не видела раньше. Не страх в классическом понимании. Что-то гораздо глубже. Ранимость. Обнажённая, беззащитная боль. Что-то настолько личное, настолько интимное, что на это было почти неприлично смотреть. Дементор приближался, его руки были уже в футе от лица Уэнсдей. — Мисс Аддамс, — голос Капри был обеспокоенным, острым. — Заклинание. Немедленно. Сейчас же. Но Уэнсдей, казалось, не слышала. Она продолжала смотреть на видение, где Энид уходила по бесконечному коридору, оставляя её одну. Совершенно одну. Навсегда одну. А потом, внезапно, что-то щёлкнуло в глазах Аддамс. Словно она вернулась из очень далёкого места. Она моргнула один раз, резко, и её лицо снова стало непроницаемой маской — холодной, пустой, абсолютно бесстрастной. Только глаза её выдавали — в них всё ещё читалась печаль, но теперь тщательно спрятанная, погребённая глубоко. Она резко, почти агрессивно подняла палочку. — Экспекто Патронум. Её голос резал тишину, как скальпель — ровно, без нажима, без колебаний. Ни намёка на сомнение, ни тени эмоции. Только чистая, отточенная сила воли. Из кончика её палочки вырвался поток холодного белого света. Он принял форму изящного, стремительного ворона с широко распростёртыми крыльями. Птица была прекрасна — каждое перо было видно, каждая деталь проработана с невероятной точностью. Она взмыла в воздух с пронзительным, торжествующим криком и ринулась на дементора с такой скоростью, что её движение оставило за собой серебристый след в воздухе. Дементор издал ужасный хриплый вопль, и метнулся к шкафу. Его бесформенный силуэт дрожал и расползался по краям, будто ткань реальности не могла удержать его контуры под натиском патронуса. Отступление было паническим, хаотичным — ничего общего с той неумолимой поступью, с которой он появился. Дверца захлопнулась с оглушительным грохотом. Стены вздрогнули, эхо прокатилось по классу, а несколько студентов вздрогнули от неожиданности. Уэнсдей стояла посреди помещения, её Патронус — великолепный серебристый ворон — всё ещё парил над ней, медленно делая круги под высоким потолком. Потом, постепенно, он начал бледнеть, становиться прозрачнее, и наконец растворился в воздухе, как утренний туман под лучами солнца. Класс ахнул — а затем взревел. Аплодисменты прокатились по рядам, громкие, восхищённые. Кто-то свистнул. Несколько учеников вскочили со своих мест. Даже те, кто обычно недолюбливал Уэнсдей за её холодность и странность, хлопали — такого мощного, такого совершенного Патронуса не создал никто из них. — Превосходно, мисс Аддамс, — произнесла профессор Капри с неподдельным восхищением в голосе. — Это один из самых сильных, самых совершенных Патронусов, которые я когда-либо видела от ученика вашего возраста. Воистину выдающаяся работа. Форма была абсолютно чёткой, сила — невероятной. Вы... Но Уэнсдей её не слушала. Она стояла оцепенело, её лицо было ещё бледнее, чем обычно — почти восковым, словно вся кровь отлила от кожи. Губы были сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Её глаза — эти тёмные, обычно абсолютно непроницаемые глаза — скользнули по классу один раз, быстро, почти лихорадочно, словно ища что-то или кого-то. И остановились на Энид. Их взгляды встретились через весь класс, через все эти ряды парт, через аплодирующих учеников. Энид видела в этих глазах всё. Боль — глубокую, пронзительную. Страх — не перед дементором, а перед тем, что она только что показала всему классу, перед тем, что все теперь знают. Стыд — жгучий, почти невыносимый. И что-то ещё, что-то отчаянное и уязвимое, что-то, что кричало без слов. Всё это промелькнуло за доли секунды, прежде чем Уэнсдей резко, почти судорожно отвернулась. Она опустила палочку, её пальцы разжались, и на секунду показалось, что она уронит её. Потом она развернулась на каблуках — резко, механически — и быстрым, почти лихорадочным шагом направилась к двери. — Мисс Аддамс, подождите, — Капри сделала шаг вперёд, протянула руку. — Урок ещё не закончился, и я хотела бы обсудить вашу технику... Но дверь уже хлопнула за спиной Уэнсдей. Овации оборвались, словно кто-то перерезал струну. Аплодисменты стихли, повисли в воздухе незавершённо. Студенты переглядывались, шептались, не понимая, что только что произошло. Энид сидела за своей партой — когда она успела сесть? — и чувствовала, как её сердце колотится так громко, так яростно, что она была абсолютно уверена — его слышит весь класс. Её разум лихорадочно, отчаянно пытался осознать, обработать, понять то, что она только что увидела. Самый большой страх Уэнсдей Аддамс. Не смерть — хотя смерть была бы логична для любого. Не пытки — хотя даже самые жестокие пытки казались бы уместным страхом. Не тёмная магия, не древние проклятия, не любое из тысячи ужасных, кошмарных вещей, которые могли бы напугать человека. Энид. Энид, которая отвергает её. Энид, которая видит в ней кого-то странного, жуткого, недостойного любви или даже простой дружбы. Энид, которая уходит, оставляя её одну в бесконечном холодном коридоре, где нет никого, абсолютно никого, кто мог бы составить ей компанию. Энид, чьи невзаимные чувства разбивают её сердце. — Я... — Энид вскочила со своего места так резко, что стул опрокинулся назад с оглушительным грохотом, привлекая внимание всего класса. Она не заметила. — Профессор, можно мне... мне нужно... Она не могла закончить фразу, но Капри, кажется, поняла без слов. — Идите, мисс Синклер, — она кивнула, делая приглашающий жест к двери. — Идите. Урок почти закончен. Энид не стала ждать дважды. Она оттолкнулась от стола одной рукой, едва не смахнув чернильницу, и бросилась к двери, едва слыша возбуждённый шёпот, который продолжался за её спиной. Синклер выбежала в коридор, и дверь закрылась за ней с глухим щелчком, отрезая голоса. Коридор был пуст — только несколько призраков лениво проплывали под самым потолком, их полупрозрачные фигуры мерцали в тусклом свете факелов. Один из них — монах в потёртой рясе — скользнул мимо, даже не взглянув в её сторону, погружённый в свои вечные размышления. Энид остановилась, тяжело дыша, и прислонилась спиной к холодной каменной стене. Куда могла пойти Уэнсдей? Она огляделась, пытаясь думать логически, но мысли путались, сбивались, отказывались складываться в нечто осмысленное. Не в гостиную Слизерина — там всегда полно народу, особенно сейчас, между уроками, и Уэнсдей не захочет, чтобы кто-то увидел её в таком состоянии. Не в библиотеку по той же причине — там всегда есть люди, всегда кто-то читает, учится, и мадам Торнхилл с её орлиным взглядом заметит всё. Где можно спрятаться? Где можно быть одной? И тогда Энид вспомнила. Астрономическая башня. Уэнсдей иногда уходила туда — Энид видела её несколько раз, поздно вечером, когда не могла уснуть и бродила по коридорам. Уэнсдей говорила однажды, вскользь, что ей нравится высота и пустота — никаких людей, никакого навязчивого шума, никаких ожиданий. Только ветер, звёзды и огромное пространство вокруг. Энид побежала. Она летела по лестницам, перепрыгивая через ступеньки по две, по три сразу. Её тень прыгала по стенам, искажённая и стремительная. Под ногами каменные ступени внезапно дрогнули — лестница ожила, начала медленно отрываться от площадки, разворачиваясь в сторону. Энид не сбавила темп. Она прыгнула, её ноги оттолкнулись от самого края уже уходящей лестницы, и на мгновение она зависла в воздухе, прежде чем приземлиться на соседнюю, которая как раз скользила мимо. Следующая лестница качнулась под её весом и начала поворачиваться — не туда, совсем не туда, куда ей было нужно. Энид выругалась сквозь зубы, не замедляясь, и перемахнула через перила, её пальцы скользнули по холодному камню, но она удержалась и прыгнула вниз, на ещё одну проплывающую мимо лестницу. Приземление вышло жёстким — колени ударились о камень, но она даже не почувствовала боли. Синклер едва не сбила с ног какого-то озадаченного второкурсника из Когтеврана, который нёс стопку книг. Книги полетели в разные стороны, мальчик возмущённо крикнул что-то ей вслед, но Энид не остановилась, даже не замедлилась. Лестница под ногами снова задвигалась, отклоняясь от курса, и Энид рванула вперёд, успевая спрыгнуть на твёрдую площадку за секунду до того, как проход исчез бы совсем. Её лёгкие горели от нехватки воздуха, сердце колотилось настолько сильно, что она чувствовала пульс в висках, но она не могла остановиться. Лестница на Астрономическую башню была узкой бесконечной спиралью, уходящей вверх. Энид взбиралась по ней, хватаясь за перила, её дыхание вырывалось короткими, рваными вздохами. Ноги налились свинцом, в боку кололо, но она заставляла себя идти дальше, выше, ещё выше. Дверь наверху была приоткрыта — совсем чуть-чуть, буквально на дюйм, но этого хватило, чтобы увидеть полоску дневного неба. Энид замедлила шаг у последних ступеней, пытаясь отдышаться. В груди всё ещё бешено стучало, пульс гулко отдавался в ушах. Она осторожно, стараясь не издавать звука, толкнула дверь и вышла на открытую площадку. Ветер ударил сразу — холодный, резкий, пахнущий приближающимся дождём. Он трепал волосы, хлестал по лицу, но Энид едва это заметила. Уэнсдей стояла у каменного парапета, спиной к двери, опершись руками о холодный камень. Её чёрная мантия колыхалась на ветру, как крылья огромной птицы. Тёмные волосы, обычно идеально заплетённые в две безупречные косы, слегка растрепались — несколько прядей вырвались и развевались вокруг её лица. Она смотрела вниз, на территорию замка, раскинувшуюся далеко, очень далеко внизу. — Уэнсдей, — позвала Энид тихо, почти шёпотом. Та даже не пошевелилась. Даже не дрогнула. Словно не услышала или притворилась, что не услышала. — Уходи, Энид. Голос был ровным, контролируемым, каждый слог выговорен чётко и холодно. Но что-то в этой безупречности было неправильным — слишком идеальным, слишком выверенным, как будто Уэнсдей удерживала себя железной хваткой. Энид почувствовала это. — Нет, — Синклер сделала шаг вперёд, её голос дрожал, но был твёрдым. — Я не уйду. — Я не просила, — Уэнсдей всё ещё не поворачивалась, продолжая смотреть вниз. — Я не предлагала. Я приказываю. Возвращайся на урок, Энид. Капри, вероятно, ждёт тебя. — Урок почти закончился, — Энид сделала ещё один шаг. — И мне совершенно, абсолютно плевать на урок прямо сейчас. Уэнсдей, пожалуйста. Посмотри на меня. Пауза. Долгая, тяжёлая пауза, наполненная только звуком ветра и далёкими криками птиц. — Зачем? — в голосе Уэнсдей прорезалось что-то острое, резкое. — Чтобы ты могла убедиться собственными глазами, что великая Уэнсдей Аддамс, которая, по мнению всей школы, не боится абсолютно ничего, на самом деле патетична и слаба, как любой другой жалкий человек? — Ты не патетична, — сказала Энид. — И ты не слабая. — Ты видела то же самое, что и все остальные тридцать учеников в том классе, — Уэнсдей наконец повернулась, и Энид почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Лицо Уэнсдей было абсолютно бесстрастным — ни одна мышца не дрожала, ни одна складка не выдавала эмоций. Но глаза. В её глазах бушевала настоящая буря. — Ты видела мой страх, — продолжила она, и каждое слово звучало как осколок битого стекла. — Самый жалкий, самый банальный, самый ничтожный страх из всех возможных вариантов. — Уэнсдей... — Я думала, — Уэнсдей продолжала, не давая ей вставить слово, и её речь ускорялась, становилась более хаотичной, — что смогу справиться быстро. Что я просто создам Патронуса молниеносно, до того, как дементор успеет показать хоть что-то. Я читала о технике, изучала теорию, практиковалась мысленно сотни раз. Я была абсолютно уверена, что могу контролировать ситуацию, управлять ею, не позволить ей выйти из-под контроля. Она издала звук — что-то среднее между выдохом и горьким смешком, — резкий, лишённый всякого веселья. — Очевидно, я ошибалась. Очевидно, даже я, со всеми моими знаниями и подготовкой, не могу контролировать свои собственные жалкие, иррациональные, совершенно неприемлемые... — Это не жалко, — твёрдо перебила Энид, делая ещё один шаг вперёд. Теперь между ними было всего несколько футов. — Уэнсдей, послушай меня. Это не жалко. Совсем. — Ты не понимаешь, — Уэнсдей снова отвернулась, её пальцы сжались на камне парапета так сильно, что кончики пальцев стали красными от давления. — Весь класс видел. Все смотрели. Бьянка видела. Она, вероятно, уже распространяет эту информацию по всей школе. К ужину вся школа будет знать. Все увидели, что я... что я боюсь того, что ты... Она замолчала резко, не в силах или не желая закончить фразу. Энид медленно подошла ближе, шаги были осторожными, словно она приближалась к дикому животному, которое могло сорваться в любой момент. Она встала рядом с Уэнсдей у ограждения так близко, что их плечи почти соприкасались. — Что я что? — мягко спросила она. — Что я могу тебя отвергнуть? Что я могу посмотреть на тебя и увидеть кого-то странного, жуткого, недостойного... и уйти? Уэнсдей молчала, но Энид успела заметить, как её губы слегка задрожали прежде, чем она снова взяла себя под контроль. — Уэнсдей, — Энид повернулась к ней полностью. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Какое-то время ничего не происходило. Молчание растянулось, стало мучительным. Ветер выл вокруг них, трепал их мантии, пробирал до костей. Где-то далеко внизу слышались голоса студентов, смех, обрывки разговоров — обычная жизнь Невермора текла своим руслом, равнодушная к драме, разворачивающейся на вершине башни. Потом, очень медленно, словно через силу, Уэнсдей повернула голову. В её глазах не было привычной холодности — только что-то сломанное и отчаянное, что-то, чего Энид никогда раньше не видела. — Ты боишься, что я могу уйти, оставив тебя одну, — тихо, но решительно сказала Энид, не отводя взгляда. Уэнсдей не ответила, но по тому, как она опустила глаза, как напряглись её плечи, Энид поняла, что попала точно в цель. — Тогда слушай меня очень внимательно, — голос Энид стал тише, но от этого только сильнее. Она сократила расстояние между ними до минимума. — Я никогда — слышишь меня? Никогда, ни разу, ни на одну секунду — не думала о тебе так, как показал тот проклятый дементор. Ни разу. — Энид... — Нет, дай мне договорить, — слёзы наворачивались на глаза Энид, но она не остановилась, не отвернулась. — Да, ты странная. Ты коллекционируешь засушенных пауков и находишь красоту в разложении. Ты улыбаешься, когда другие вздрагивают от ужаса. Ты говоришь о смерти, тьме и страдании с таким же энтузиазмом, с каким другие люди обсуждают погоду или последний матч по квиддичу. Ты пугаешь половину школы — нет, три четверти школы — одним своим видом и холодным взглядом. Уэнсдей слегка дёрнулась, словно от физического удара, начала отворачиваться, но Энид быстро схватила её за руку, не давая уйти. — Но знаешь что? — её голос дрожал от эмоций. — Мне нравится всё это в тебе. Каждая странная, жуткая, абсолютно уникальная, совершенно неповторимая часть. Потому что это делает тебя... тобой. Ты самая интересная, самая умная, самая удивительная, самая невероятная девушка, которую я когда-либо встречала в своей жизни. Рука Уэнсдей была холодной в её ладони, почти ледяной, но она не вырывалась. — Когда я только приехала в Невермор в первый раз, — продолжила Энид, — я была так напугана. Напугана до дрожи, до тошноты. Напугана тем, что я недостаточно хороша, что я дефектная, что все будут смотреть на меня и видеть брак, ошибку природы. Что все будут смеяться надо мной за моей спиной или, что ещё хуже, жалеть меня. И знаешь, кто был единственным человеком, который никогда, ни разу не заставлял меня чувствовать себя так? Она сжала руку Уэнсдей крепче, переплетая их пальцы. — Ты. Только ты, Уэнсдей. Ты никогда не смотрела на меня так, будто со мной что-то не так или что-то сломано. Ты никогда не говорила, что я слишком яркая, слишком громкая, слишком эмоциональная, слишком человечная. Ты просто... принимала меня. Такой, какая я есть, со всеми моими недостатками, странностями и... цветными волосами. — Это потому что ты... — Уэнсдей замолчала, подбирая слова с непривычной осторожностью, — ты как солнечный свет, Энид. Чистый, неразбавленный солнечный свет. Ты освещаешь всё вокруг себя просто фактом своего существования. Ты делаешь людей счастливыми, даёшь им надежду, тепло. Кто в здравом уме мог бы не принять это? Кто мог бы отвергнуть солнце? — А ты, — Энид почувствовала, как непроизвольная слеза скатилась по её щеке, — ты как луна. Холодная и далёкая для всех остальных, недоступная, но абсолютно, невероятно завораживающая. Прекрасная на расстоянии. И я... Она замолчала. Дыхание сбилось, в груди всё сжалось в тугой узел, и Энид была уверена — Уэнсдей ощущает это через их сплетённые пальцы, чувствует, как её руки дрожат. — Я хочу быть той единственной, кто видит тебя настоящую, — закончила она. — Не холодную маску, которую ты так тщательно показываешь всему миру. А тебя. Настоящую Уэнсдей. Ту девушку, которая пишет удивительные, пронзительные рассказы глубокой ночью, когда думает, что все спят. Которая тайком подкармливает бездомных кошек около Запретного леса каждую среду, думая, что никто не видит. Которая помогла мне с эссе по зельям, хотя потом сказала, что сделала это только потому что мои ошибки "оскорбляют саму концепцию магии и логики". Уэнсдей моргнула, и Энид заметила блеск влаги в уголках её глаз — слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Ты следила за мной, — прошептала Уэнсдей, и в её голосе было что-то похожее на изумление. — Конечно, следила, — Энид улыбнулась сквозь собственные слёзы, и эта улыбка была одновременно грустной и счастливой. — Я всегда слежу за тобой, Уэнсдей. Постоянно. Потому что ты... потому что ты важна для меня. Более чем просто важна. Гораздо более. Она сделала глубокий вдох, набираясь храбрости. — То, что показал дементор — эта ужасная версия меня, отвергающая тебя — это мой худший кошмар тоже. Потеря тебя. Мысль о том, что ты можешь подумать, хотя бы на секунду, что твои чувства... что они не взаимны. Уэнсдей резко подняла голову, её глаза расширились от шока. — Что? — Я видела, что показал тебе дементор, — Энид говорила быстрее теперь, пока не потеряла храбрость, пока страх не заставил её замолчать. — Я видела себя в твоём видении. Видела, как эта ужасная версия меня говорит тебе те чудовищные, жестокие вещи. Как я отвергаю тебя, оставляю тебя одну. И это... Уэнсдей, это самая худшая, самая непростительная ошибка, которую я могла бы совершить в своей жизни. Потому что ты... потому что я... Слова застряли в горле, отказывались выходить. Уэнсдей смотрела на неё, абсолютно неподвижная, словно время остановилось. На её лице медленно, постепенно проступало выражение редкое и пугающе искреннее — что-то между надеждой и страхом. — Потому что ты что, Энид? — голос Уэнсдей был едва слышным шёпотом, почти терялся в завывании ветра. Энид посмотрела в эти тёмные глаза — такие красивые, такие полные невысказанной боли и надежды — и почувствовала, как что-то внутри неё просто... щёлкает. Все страхи, все сомнения, всё то, что удерживало её, что заставляло молчать, просто растворилось, исчезло, словно его никогда и не было. — Потому что я влюблена в тебя, — выдохнула она, и слова вырвались наружу, как долго сдерживаемый поток. — Я безнадёжно, абсолютно, катастрофически, невозвратимо влюблена в тебя, Уэнсдей Аддамс. И мысль о том, что ты можешь думать, хотя бы на мгновение, что твои чувства ко мне не взаимны, или что я когда-нибудь, при каких-либо обстоятельствах, могла бы посмотреть на тебя с чем-то, кроме восхищения и... и любви — это буквально разрывает мне сердце на части. Слова Энид повисли в воздухе между ними — сырые, обнажённые, абсолютно честные. Всё остальное — голоса внизу, завывание ветра, сам замок с его древними стенами — отступило, растворилось, потеряло всякое значение. Остался только звук их дыхания и биение двух сердец, наконец нашедших друг друга. Уэнсдей смотрела на неё, и по её щеке медленно, очень медленно скатилась одна-единственная слеза. Всего одна, но для Уэнсдей Аддамс, которая никогда не плакала, которая встречала любую боль с холодным стоицизмом, это было равносильно целому потопу. — Я не знала, — прошептала она, и её голос дрожал, ломался на каждом слове. — Я думала... я надеялась, молилась всем тёмным богам, в которых не верю, но я не осмеливалась поверить, что кто-то такой... такой полный света и жизни и радости, как ты, может когда-либо... Голос дрогнул и фраза оборвалась. Уэнсдей не могла продолжить, не могла даже дышать нормально. Энид почувствовала, как улыбка — огромная, сияющая, абсолютно неконтролируемая — расплывается по её лицу. — Могу, — сказала она, и её голос был наполнен туверенностью. — Могу. Я могу и я уже влюблена. Уэнсдей, я... Она не успела закончить, потому что Уэнсдей вдруг шагнула вперёд, закрывая последнее расстояние между ними, и поцеловала её. Это был неловкий поцелуй, несовершенный, неопытный — Уэнсдей, очевидно, никогда этого раньше не делала, и Энид тоже. Их носы столкнулись под неправильным углом, руки не сразу нашли куда деться, губы были неуверенными, ищущими. Но это был самый прекрасный, самый совершенный момент в жизни Энид. Губы Уэнсдей были холодными, но удивительно мягкими, и когда Энид осторожно приоткрыла рот, углубляя поцелуй, делая его более настоящим, она почувствовала, как Уэнсдей издала тихий звук — нечто среднее между вздохом облегчения и всхлипом освобождения. Энид обняла её, притянула ближе, и Уэнсдей ответила тем же, её руки обвились вокруг шеи Энид, пальцы зарылись в розово-блондинистые волосы, держась так, словно Энид была единственной реальной вещью в мире, который только что перевернулся. Когда они наконец отстранились — обе тяжело дышали, обе дрожали, но не от холода — Уэнсдей выглядела... другой. Её лицо всё ещё было влажным от слёз, губы слегка припухли и покраснели, волосы совершенно растрепались, цепляясь за влажную кожу. Она была прекрасна. Абсолютно прекрасна. — Это было... — начала Уэнсдей, и Энид увидела лёгкий, едва заметный румянец на её обычно бледных щеках. — Идеально, — закончила Энид, улыбаясь так широко, что начинали болеть мышцы лица. — Это было идеально. Уэнсдей посмотрела на неё, и в её глазах появилось что-то мягкое, невероятно нежное. — Ты невозможна, — прошептала Уэнсдей. — Совершенно, необъяснимо невозможна, Энид Синклер. — И всё равно ты меня любишь, — Энид наклонила голову. Уэнсдей не ответила сразу. Она подняла руку — медленно, осторожно, почти благоговейно — и провела кончиками пальцев по щеке Энид, вытирая застывшую слезу. — Да, — сказала она наконец. — Я люблю тебя. Отчаянно и иррационально, вопреки всякой логике и здравому смыслу. Ты солнечный свет, а я создана для тьмы, тени и холода, но я... я не могу не тянуться к тебе, как мотылёк к пламени. — Хорошо, — Энид снова притянула её к себе, обняла крепко, уткнулась лицом в её плечо, вдыхая слабый запах чего-то тёмного и пряного — ладана, может быть, или старых книг. — Потому что я не отпущу тебя. Никогда. Ни за что. Они стояли так, крепко обнявшись на вершине Астрономической башни, пока мир внизу продолжал вращаться, не обращая внимания на маленькое, но абсолютно совершенное чудо, которое только что произошло. — Знаешь что? — тихо сказала Энид после долгого молчания, не поднимая головы от плеча Уэнсдей, наслаждаясь теплом их объятий и тем, как ветер постепенно стихал вокруг них. — Теперь, когда я знаю, что ты чувствуешь то же самое... я думаю, у меня наконец-то получится создать настоящего Патронуса. — Почему? — Уэнсдей слегка отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. На её лице было искреннее любопытство. — Потому что теперь у меня есть идеальное счастливое воспоминание, — Энид улыбнулась. — Этот момент. Мы с тобой здесь, сейчас. Твой поцелуй. Твои слова. Это сильнее любого дементора, любого отчаяния. Уэнсдей не ответила. Вместо этого она притянула Энид ближе, обняла так крепко, словно боялась отпустить. Это было красноречивее любых слов. Они стояли так ещё несколько минут, пока небо над ними не начало темнеть — приближался ужин, и скоро студенты начнут замечать их отсутствие. — Уэнсдей, — Энид внезапно подняла голову. Её брови слегка нахмурились, а в голубых глазах промелькнула тревога. — А ты... ты не переживаешь? Про Бьянку, я имею в виду. Она ведь видела всё, что показал тебе дементор. И все остальные тоже видели. Она может... она наверняка уже рассказывает всей школе. О том, что ты... о том, что я... о твоих чувствах. Она замолчала, прикусив губу, явно боясь, что Уэнсдей сейчас осознает масштаб произошедшего и снова закроется. Аддамс задумалась на мгновение, её взгляд скользнул к горизонту, где солнце окрашивало небо в оттенки золота и багрянца. — Раньше меня бы это ужасало, — произнесла она. — Мысль о том, что вся школа будет знать мою слабость, мою уязвимость. Что они будут шептаться за моей спиной в коридорах, обсуждать за ужином, насмешничать на переменах. Что великая неприступная Уэнсдей Аддамс оказалась такой же жалкой, как все остальные — способной на страх, на боль, на... любовь. Она повернулась к Энид, и на смену привычной холодности в её глазах пришла тихая, непоколебимая уверенность. — Но сейчас... — лёгкая улыбка тронула уголки её губ, — сейчас я ничего не боюсь. Пусть знают. Пусть вся школа знает, что Уэнсдей Аддамс влюблена в Энид Синклер. Пусть Бьянка рассказывает кому угодно. Потому что самое страшное, что могло произойти — то, что ты отвергнешь меня, скажешь, что не чувствуешь того же — не случилось. Этот кошмар не стал реальностью. Всё остальное... — она пожала плечами, — просто фоновый шум. Незначительный и неважный. Энид почувствовала, как что-то тёплое и сладкое разливается в её груди. Её глаза снова увлажнились — не от боли или страха на этот раз, а от чистого, невыносимо яркого счастья. — Кроме того, — добавила Уэнсдей с едва заметной, но определённо присутствующей усмешкой, и в её голосе прозвучали знакомые холодные нотки, — если Бьянка попытается использовать эту информацию против меня каким-либо злонамеренным образом, у неё будут серьёзные проблемы. Я знаю семнадцать различных способов сделать чью-то жизнь совершенно невыносимой, не нарушая при этом ни одного школьного правила. Восемнадцать, если считать тот способ с чесоточным порошком, который технически находится в серой зоне устава. Энид рассмеялась — звонко, радостно, её смех эхом отразился от каменных стен башни и улетел в сгущающиеся сумерки. — Вот это моя Уэнсдей. — Твоя, — повторила Уэнсдей, пробуя это слово на вкус, словно дегустируя редкое вино. — Да. Твоя. И когда они наконец спустились с башни и отправились обратно в замок, обе знали одну простую истину: что бы ни приготовила им жизнь впереди, какие бы испытания ни встали на их пути, они справятся. Вместе.

***

(Дополнительная сцена)

Две недели спустя Энид и Уэнсдей шли по коридору Невермора, направляясь на урок Трансфигурации. Их руки были переплетены — Энид настояла на этом с самого начала, и Уэнсдей, к собственному удивлению, обнаружила, что ей это нравится. Что-то в тепле ладони Энид, в том, как их пальцы идеально подходили друг другу, было... правильным. Студенты расступались перед ними — некоторые с любопытством, некоторые с плохо скрытыми улыбками, некоторые всё ещё с опаской смотрели на Уэнсдей. Но никто не осмеливался комментировать вслух. Не после того инцидента на прошлой неделе, когда один четверокурсник из Слизерина попытался пошутить про "ледяную королеву, растаявшую от солнечного света", и обнаружил всех своих домашних тараканов аккуратно упакованными в его наволочке. Уэнсдей, естественно, отрицала какую-либо причастность. Но её лёгкая улыбка говорила обратное. — Знаешь, — сказала Энид, весело подпрыгивая на ходу, — я думала, что встречаться с тобой будет... не знаю, более мрачно? Может, мы будем проводить свидания на кладбище или читать друг другу вслух истории об убийствах? — Это отличные идеи для следующих выходных, — совершенно серьёзно ответила Уэнсдей. — Я знаю прекрасное заброшенное кладбище в Джерико. Там похоронен один особенно интересный серийный убийца семнадцатого века. — Ты шутишь? — Нет. Энид рассмеялась и качнула их сцепленные руки. — Хорошо, но только если после мы зайдём в «Три метлы» за горячим сливочным пивом. — Компромисс приемлем. Они свернули за угол и почти столкнулись с группой учеников, собравшихся у доски объявлений. В центре группы, естественно, стояла Бьянка Баркли, окружённая своей обычной свитой из Слизерина и нескольких учеников Когтеврана. — О, смотрите-ка, — протянула Бьянка, заметив их. Её губы изогнулись в усмешке. — Самая знаменитая парочка Невермора. Как трогательно. В её голосе не было явной насмешки, но и искренности тоже. Что-то среднее — словно она всё ещё пыталась понять, как относиться к этой новой динамике. Уэнсдей остановилась, её лицо стало абсолютно бесстрастным. — Баркли. Как неожиданно приятно наткнуться на тебя в коридоре. Я как раз думала о тебе сегодня утром. — Правда? — Бьянка приподняла бровь, скрестив руки на груди. — И о чём же? — О том, как интересно, что после урока Защиты от Тёмных искусств две недели назад не было ни единой сплетни, ни одного неприятного слуха, распространяющегося по замку со скоростью фестрала. Совсем не в твоём стиле проявлять такую непривычную сдержанность. Несколько учеников вокруг переглянулись, явно понимая, о чём идёт речь. Бьянка скривилась. — Может, я решила быть великодушной. Или, может быть, — она пожала плечами, и на её лице промелькнуло что-то похожее на искренность, — даже я понимаю разницу между безобидными сплетнями и откровенной жестокостью. То, что показал тебе дементор... это было личное, Аддамс. Слишком личное, чтобы превращать в развлечение для всей школы. У меня есть стандарты, знаешь ли. Уэнсдей молчала секунду, словно оценивая искренность этих слов, взвешивая их на невидимых весах. — Неожиданно благородно с твоей стороны, — наконец произнесла она. — Не привыкай к этому, — Бьянка усмехнулась, и в её глазах блеснуло что-то озорное. — Но если ты думаешь, что это означает, что мы теперь друзья или что-то в этом роде... — Боже мой, упаси, — ответила Уэнсдей с лёгким, почти незаметным содроганием. — Одна чрезмерно солнечная, позитивная, излучающая радость спутница — это уже серьёзное испытание для моей психики и моего предпочтения тьмы. Две были бы абсолютной катастрофой апокалиптического масштаба. Энид толкнула её локтем в бок. — Эй! Я слышала это, знаешь ли. — Я прекрасно знаю, — Уэнсдей повернулась к ней, и её взгляд смягчился. — Именно поэтому я сказала это вслух, а не про себя. Бьянка фыркнула, но в её глазах промелькнуло что-то похожее на... уважение? — Ладно, парочка клубкопухов, проваливайте. Некоторым из нас нужно читать доску объявлений, а не устраивать публичные демонстрации привязанности в коридорах. Когда они отошли на безопасное расстояние, Энид наклонилась к Уэнсдей и прошептала: — Она не так уж плоха, как кажется. В глубине души. — Она ужасна, — невозмутимо возразила Уэнсдей. — Но у неё есть определённый кодекс чести, пусть и несколько искажённый. Я уважаю это. — Кроме того, — Энид ухмыльнулась, — держу пари, она всё равно рассказала хотя бы одной своей близкой подруге. Просто не стала превращать это в общешкольный скандал. — Несомненно. Но разница между рассказать одной доверенной подруге в конфиденциальной обстановке и превратить это в общешкольный скандал с плакатами и граффити — существенная и заслуживает признания. Они дошли до класса Трансфигурации как раз когда прозвенел звонок. Йоко уже сидела на их обычном месте и отчаянно махала рукой. — Наконец-то! — она подвинулась, освобождая место. — Я думала, вы снова сбежали на какое-нибудь романтическое свидание на башне или в заброшенном крыле замка. Кстати, Энид, мне срочно нужны твои конспекты по Зельям. Я совершенно, абсолютно ничего не помню с последнего урока. — Йоко, последний урок был буквально вчера. — Именно! Целых двадцать четыре часа назад. Моя память не настолько феноменальна, чтобы удерживать информацию так долго. Уэнсдей достала свою тетрадь и начала что-то записывать, но Энид заметила лёгкую улыбку на её губах. Настоящую, тёплую улыбку — ту, которую она показывала теперь всё чаще. Под партой их руки снова нашли друг друга, пальцы переплелись естественно и легко. И Энид подумала о том счастливом воспоминании, о котором она говорила на башне. О свете, который никогда не погаснет. Она была права. Потому что иногда самая сильная магия — это не заклинания, не зелья, не древние артефакты. Это любовь. И эта любовь горела в её груди ярче любого Патронуса.