Тихий, как церковная мышь

А они голоса разума не слушали. Пришлось прирезать.

***

Время лечит. Во всяком случае, люди всегда говорили так, когда им ничего не оставалось. Так, иногда утешающе, а редко и из честной жестокости, подытоживал и он сам, дабы предать словам весу. Порядку, что стоит безукоризненно соблюдать, когда становится понятно, чем человек болен и как с этим не только бороться, но суметь хворь победить. Однако, есть то, чего даже он осуществить не в силах. Наглядное представление, что славословиями делу не поможешь, за эти недели более чем доказало ему — кощунственное откровение — Богу всё равно. Но адамовы дети продолжали просить. Наверное, поэтому он обнаружил Индржиха в одной из часовен. Теперь, без тел на койках и звуков, исходящих из их опухших глоток, помещение молельни при лечебнице показалось куда более запустелым, чем есть на самом деле. Выше и уже — солнечные лучи неторопливо ползли по мозаике стрельчатых окон, сжимая и вытягивая комнату подобно игле. Альбик не любил бывать здесь в такое время. Утренние и вечерние службы имели хотя бы какой-то смысл, а полдень, по его представлению — ничейный. Кажется, теперь он в принципе потерялся в умении различать «правильность» и «необходимость» чего бы то ни было. Свет ложился неровно — двигался. Пылинки обильно танцевали в воздухе. Полы здесь не мыли давно. После эпидемии рук не хватало, к тому же они ещё не открыли ворота во внешний мир. Пока нет. Поэтому никто не спешил приводить в порядок место, где алтарь так и остался минималистичен. Индро стоял как раз подле него — там были только чаша, распятие и тройка свечей на блюдце. Слишком просто для всего, что случилось — символ лишений. Альбик изловил себя на том, что взгляд снова и снова возвращался к пустоте за фигурой помощника, расположившегося к нему спиной — к месту, где должно находиться «что-то грандиозное» по заверению аббата Яна. А по сей день была лишь голая стена. — Седлец заслуженно оказался недостоин искусства Войты, — подал голос Индржих. Он не шевелился и на фоне выбеленных стен, будучи во всём чёрном, казался до гротеска чуждым этому месту. Парень сказывал, что в последние деньки его знобило, но это не проявление ни чумы, ни заразы из церковного склепа, поэтому, ради тепла, тот просто кутался в толстый длинный плащ. Осень неспешно накрывала Богемию, принося с собой лёгкие, «безыинтересные» недуги, как Альбик, слегка спесиво, их обзывал, независимо от края в котором находился. — Боюсь, ныне мне хочется с тобой согласиться, — ответ дался ему не без труда. Итог этой рассказанной за кружкой мятной воды истории Альбику совсем не понравился, но оглянувшись назад на суеверность монахов — может быть так было лучше. Говорил он спокойно. Всегда излагал свои мысли бесстрастно — это была необходимость, а не выбор. Люди податливее слушали, когда голос наставлял, пусть внутри могла разыграться настоящая буря. Даже сейчас, когда клерикалов можно было отпевать, а не хоронить наспех, а он остался наедине с человеком, которому больше всего в этом змеином гнезде можно было довериться — Альбик не перестал быть узником своего хладнокровия. Наверное, так приходит зима и осознание того, что именно она тебе ближе. Изнутри души от неё не замёрзнешь. Как и вывод, что именно чёрный цвет притягивает жар больше всего. Альбик отметил это без удивления. За последние дни, когда работы наконец-то стало гораздо меньше, он замечал слишком многое, чтобы позволить себе откликаться на каждую странность. — Значит, всё кончено, — выдохнул он, больше для подтверждения, чем из необходимости. — Чума ушла. По крайней мере — отсюда. Новые очаги могли вспыхнуть в заброшенном лагере Сигизмунда и где войско — его ошмётки — совершало временные привалы, даруя тела: земле, источникам влаги. Под Кутна-Горой, к которой те самые осколки разбитого стекла подтягивались — в королевскую руку, что его размозжила, став израненной тоже. В Сухдоле, жизнь которого была высосана до последней капли крови. Ещё много где, потому что Альбик слышал про разорённые Богуновице и побоище в Стара-Кутне. Захоронения люди обирали даже в святых местах. Они тому свидетели. — Отседова, — повторил Индро, не обернувшись. Затянувшееся ранее молчание представилось Альбику неслучайным. По позе Индржиха можно было предположить, что тот молился. На самом деле, это был первый раз, когда Альбик увидел как соратник, возможно, обращается к Создателю. Но слов не различил. Он кивнул, хотя знал, что это неразличимо. Продолжил говорить: поделился тем, какие отдал распоряжения, что нужно снова проверить колодцы и пруды, что людей, к сожалению, всё ещё нельзя выпускать. И что болезнь любит возвращаться. Всё это было правдой. Всё это он твердил сотни раз: как при дворе, так и на пути к новой — очередной — клетке Вацлава. Но сегодня он цеплялся за какое-то свербящее в мозгу несоответствие, за догадки, которые — если дать им волю — складывались в поистине неприятные образы. Он сознавал, что уже некоторое время не слышал ничего, окромя своего голоса. Даже шагов Бенедикта или других монахов с крестоносцами да слугами за стенами не было. И это тоже невероятно абсурдно: днём монастырь, пусть и с поредевшим населением, никогда не становился полностью немым. — Ты хорошо справился, — продолжил Альбик, теребя вышедшую из рукава одинокую нить. — Без тебя… — он сделал паузу, выбирая правильную формулировку, — ...без твоей помощи мы бы не разрешили этот бардак. Сказанное было искренним. Он не умел кривить душой легко и если уж благодарил, то от всего сердца. К тому же, ему спасли жизнь. В первый же день, как Альбик смог самостоятельно встать с постели, Индро молча отдал ему толстую, совсем не украшенную книгу без названия — внутри оказались записи о множестве ядов, заботливо выведенные слегка неуклюжим почерком. За всё это время Альбик едва ли прочёл четверть фолианта, но там присутствовали такие комбинации и ингредиенты, о которых не знал даже он — много глубоко иноземного. Искренняя улыбка помощника, служившая ответом на незаданный тогда вопрос, так и повисла в вязкой тиши. Ныне то опасное онемение возвернулось вновь. — Я просто был незаметен. Как ты и просил. Альбик нахмурился, прежде чем понял, что мышцы лица не послушались приказов разума. Подошёл ближе. «Незаметен». Слово вцепилось в него навроде занозы. — Здесь трудно быть неприметным. Индржих приглушённо усмехнулся. Первый звук по-настоящему отразивший то, что он чувствовал. — Не мне, — небольшое шевеление ткани выдало, что парень слегка передёрнул плечами, будто сбросил чью-то невидимую руку. Возможно, даже его. Альбик не спешил с выводами достаточно долго. Привычка учила, что симптомы не значат болезни, пока не сложатся в систему. Но уже выстраивалась взаимосвязь. Не сразу — время врачевало, открыло глаза. Справедливости ради, нужно было их скрупулёзно прищурить. Они могли бы быть сейчас слепы, но ведь стали свидетелями чужой улыбки при смертоубийстве в соборе или блеску во взгляде, когда всплыла история о том, что Индржиха замуровали на какое-то время в усыпальнице. Или наблюдали то, как единожды Индро оказался облачённым — замарался — в белое: мука со старых тел попала на него. Почему он настаивал, что сие именно пища? Почившие ведь были строителями. — Стража с тобой бы поспорила, — вяло возразил он. — Значит, они дурно несут свою службу, — парировали серебряные уста. Вот тогда Альбик умолк. Трезвость, какой никогда ранее не испытывал, всецело его поглотила — мир стал чётче, пространство более осязаемым. Пульс — зычным и ощутимым под кожей. Хвастовство не союзник спокойствию. Он вспомнил сколь мало было тревог у часовых и монахов — будто Индро здесь вообще не существовало до момента с реликвией. Списал всё на людскую усталость, страх пред инфекцией и нежелание находиться на улице. На удачу, если быть необманным. Но теперь каждая мелочь вставала на место. — Ты знаешь, — начал он осторожно, равно подходил к дикому зверю или смятенному коню, оставшемуся без ездока на поле брани. — Я много думал в последние дни над тем, что вокруг происходит. Индржих не шелохнулся. Будто врос в плиты пола. — Сплетни, — пояснил Альбик. — Я не придаю им значения. Они та же немочь. — И всё же, — подручный ввязался в беседу. Альбик упомнил лица: испуганные, удивлённые и застывшие в выражениях, которые он знал слишком хорошо в столь неспокойную пору. Они встречались как на трактах, так и когда врасплох заставали исподтишка. Не постепенное угасание размылось в единоутробного жертвенного кадавра. — Ты — Душегуб, — произнёс он едва слышно. Обвинение повисло в воздухе, не вызвав ни перемены дыхания, ни резкого движения. «Ничего» было даже хуже, чем отрицание. — Забавное прозвище, — отозвался спустя несколько долгих минут Индржих, подняв от алтаря взор. — Громкое. Цимбурки очень болтливы. — Его дают не просто так, — ответил Альбик. Он не ведал, что за Цимбурки, но в последнее время даже до укромных двориков и широких аллей Седлеца под карантином дошло это слово. Собственный голос дрогнул. И это дико разозлило. Нитка из рукава изумрудного одеяния осталась в другой ладони. — Ты знаешь, — развил он суждение. — Я видел много людей, которых называли одержимыми. Даже участвовал, не по своей воле, в нескольких экзорцизмах. Видел и дуболомов, которые одержимостью или временным помешательством прикрывались. Это не то. Индржих медленно повернул голову, но не полностью — лишь настолько, чтобы краешек затопленной чернотой радужки глаз выдал его. Альбик знал, что зрачки расширяются как от страха, так и по причине высшего восторга испытанного человеком. Или от предвкушения. — А что — то? — сухо спросил он. Альбик почувствовал, как холод поднимается вдоль позвоночника. Заставил себя ответить сразу: — Когда человек понимает, что делает. И делает это безмолвно. Палач подрезающий стебли благодатных цветов с отработанным мастерством. Индржих улыбнулся. Из его положения эмоция напомнила гримасу древней эллинской маски. Альбик видел такие, когда в замке однажды разыграли костюмированный приём с представлением на пару. — Ты первый, кто открыто догадался, — произнёс он почти с удовлетворением. Фраза чиркнула не хуже лезвия, иссекающего гной. Первый. Значит, есть и другие. Были места — были бойни. В Малешове прах хотя бы развеян по ветру. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил Альбик. Он пытался предостеречь, хотя сам прекрасно уяснил, что ничего не успеет сделать. — Понимаю, — ответил Индржих. — И тебе всё равно? — Война приняла меня, а я принял её. Я найду того, кто сделал всё это. Помню их лица. Я их всех разыщу, изничтожу — утащу в Ад за собой, если нужно. То, что один человек мог сотворить такое и, тем более, остаться нераскрытым, заставило волосы на затылке встать дыбом. В кулаки пальцы сжались сами собой. Он подумал о том, что ведь «должен»: поднять шум, воззвать к страже. Что буквально он обратная сторона этой палки. Но порыв вышел запоздалым каким-то и… неуместным. Как попытка лечить припарками перелом. Все эти мертвецы, исключая отдельные случаи, которые могли и вовсе не подходить под эдакий «анамнез» — из войск Сигизмунда, бандиты или куманы. Недруги для народа, страны — бичеватели. А теперь Рыжий Лис уходил прочь. И, возможно, немалая заслуга тут в поступках чудовища, что находилось с ним в одной комнате. Кое не спешило не то, что защищаться, но даже бояться. И которое не уважало дар Господень. Кажется, Альбик тоже — лекарям законами мира запрещено желать кому-либо смерти. А сейчас, в некоем смысле, он предал не свою душу, но все перенесённые страдания и тяготы людей за пределами этих стен. — Такие вещи не лечатся, — сдался он. Бросил заключение — curriculum vitae — больше в лицо себе самому, нежели человеку напротив. Как итог личной абсолютной некомпетентности. — Наука просто не способна решить это сейчас. Мы умеем вскрывать, зашивать, умеем надеяться на то, что нашли взаимосвязи, как устроен человек, но это… Как, содеяв столько хорошего, вместе с тем учинить великое горе? Что должно было случиться, дабы привести к сопоставимому исходу и складу ума? Или он был таким с рождения? Наглядное воплощение смолы и жемчуга. С маковой примесью. — …решение, — закончил Индржих. — Моё. Он обернулся. Альбик узрел человека, что годился ему в старшие сыновья. Результат перенесённого голода — раньше он понятия не имел «как?», «откуда?». Но, узнав про осаду замка Писецких, сникшую довольно-таки недавно — всё понял. Вспомнил мотив улочек в Кутна-Горе, что с завиднейшей скоростью разгулялся по ним:

Ночь священную Душегуб свежевал,

не позвавши других на охоту.

Огоньки факелов поугасли во тьме.

А к утру никого не осталось.

И его след простыл в том числе.

И ещё он увидел не только лишь ткань, но металл. Угольная бригантина, тёмные пластинчатые поножи, блеск шпор у остроносых сапог. Всё то, что должно было звенеть, греметь, выдавать себя с каждым шагом. И не выдало. То, в чём «его защитник» сюда прибыл, перехватив Альбика по дороге. Но Людольф у него отнял. Может и про это он врал, уж куда там ознобу. В правой пясти Индржих вертел кинжал Денека. Лезвие блеснуло в разгорающемся зените, в противоположность длинному дремлющему в ножнах мечу. Указательным пальцем левой руки прикоснулся к губам он в жесте красноречивом. Это напомнило Альбику кое-кого. На грациозном чёрном ещё были золотистые витиеватые узоры, ну а подле много-много неотёсанной пустой белизны, на которой кровь выделялась особенно живо — как на холсте. Тут оно было злее — гуморальная дисгармония. Сырые обновлённые монастырские своды ложь укрыли алтарной аскезы в виде позолоченного кубка-потира, распятия в честь умершего зря за грехи. Не хватало только вина. Не насытить им зверствами упоённых. — В Преисподней не протолкнуться. Я куда ни отправлюсь — всякий раз дыру в пекло вижу. Как знать, небось и пойду в монастырь в третий раз — снова стану Григорием, когда завершу своё дело... Привнесу для баланса средь лиходеев искренней веры. Индржих собрался покинуть закрытую ото всех территорию — по каким-то внутренним пересудам. В направлении Венгрии, вероятно — чтоб начать догонять, с толпой движимой переменами слившись. Выждал здесь, схоронив от себя юдоль тлена. Иначе. Что-то сделал, пока их история происходила. Внезапность идеи, мол надобно попроверить изолированное крыло — покой там аки в трупарне — вспыхнула, точно с неба звёзды свалились или гром-камни. И до Вацлава в Вене тоже он, видимо, не поспеет. — Почему люди так слепы? — покачав головой и вздохнув, спросил само сущее Альбик, в попытке оттянуть неизбежность. Зная, что это последний вопрос на сегодня. Терминальное состояние. — Потому что я тихий, — возвестил почти ласково Индро. — Тих, как церковная мышка. И шагнул в его направлении. Иль единственной двери. Нет, время эти раны души не излечит. Тут поможет только могила.