Кто мы друг другу?

Многие из вас хотя бы раз в жизни задавались вопросом: «А что между нами?» — и так и не находили ответа. Вы зарывались в себе, искали изъяны, раз за разом прокручивали одни и те же мысли, накручивали себя до изнеможения, хотя правда всегда была на поверхности: вы просто не тот человек, ради которого у него будет биться сердце. Этот ответ слишком прост, и именно поэтому он так беспощадно ранит. Недосказанность, полунамёки, осторожные движения, страх назвать вещи своими именами — всё это медленно убивает в нас то, что мы привыкли называть любовью. Мы хотим чувств, о которых красиво пишут в книгах. Хотим неловких касаний, долгих взглядов, искренних поцелуев. И, казалось бы, мы их получаем… но в какой форме? Эти чувства всегда идут в одну сторону. Ты будто видишь отклик, будто ощущаешь, что нравишься, что человек вот-вот сделает шаг навстречу, что между вами возможно нечто большее. Но шаг так и не совершается. А на следующий день вы снова превращаетесь в незнакомых знакомых. Да, именно так — в тех, кто был близко, но так и не стал важным. Каждый живёт своей жизнью, каждый строит собственный мир: кто-то спасает его, а кто-то проводит ночи в мучительном ожидании хотя бы одного треклятого сообщения: «Как прошёл день?» Разве я прошу слишком многого? Нет. Просто я не тот человек, ради которого он найдёт свободную минуту. Не тот, чей день ему действительно интересен. Но в чём моя вина? В том, что я хочу любви? В том, что хочу чувствовать его внимание, его тепло, его присутствие? Я снова пытаюсь подавить эти чувства, как делала раньше, но теперь это не работает. Я не могу сложить воспоминания о нём в отдельную папку, не могу закинуть их на самую дальнюю полку подсознания, не могу мысленно похоронить его и заколотить крышку гвоздями. Не могу. Это подавление больше не спасает. Да и как оно может работать, если внутри всё ещё болит? Наши установки с ним слишком разные: я — с Венеры, он — с Марса. Мы будто из разных вселенных. Две отдельные личности, два кармических человека, которых зачем-то притянуло друг к другу, чтобы вынести очередной урок. Но а если я не хочу? Не хочу выносить этот чёртов урок. Если я хочу просто быть рядом с ним. Хочу проводить с ним бессонные ночи, сидеть плечом к плечу, приходить к нему под глупым предлогом «мне холодно» — или когда он сам звал, небрежно бросая: «Сегодня тётя Мэй уехала за город, не хочешь посмотреть кино?» И я приходила. А в самом начале, когда я только начала что-то чувствовать — когда уже тогда пыталась душить эти ощущения в себе, — он коснулся моей талии. Сначала осторожно, едва заметно, кончиками пальцев, словно проверяя границы, словно спрашивая без слов: «Можно?» Я засмеялась. Он тоже. И именно так он обнял меня впервые. Я, наивная, убеждала себя, что мы просто друзья. А разве друзья не могут лежать в обнимку, глядя в экран? Нет. Именно так ответил бы любой здравомыслящий человек. И каждая моя подруга. Общество твердит нам, что объятия и поцелуи не бывают «просто так», что они рождаются только между людьми, которые что-то чувствуют. И, возможно, Питер и правда что-то чувствовал. Но это было мимолётно. Лёгкий интерес. Желание жить здесь и сейчас, не заглядывая вперёд. Он не из тех, кто думает о последствиях. Он спасает людей, рушит здания и не разбирает завалы, которые оставляет после себя. Он привык — за него всё делают другие. Он незрелый, импульсивный, взбалмошный. А я — заучка, утонувшая в книгах по психологии отношений, та, кто умеет спасать других, но совершенно не знает, как спасти себя. И вот тогда появляется этот вопрос — болезненный, липкий, не дающий покоя: кто мы друг другу? С первого немого взгляда. С первого касания. С первого снежка, запущенного мне в лицо. С первого невинного: «Давай посмотрим кино». Запомните: это предложение ничем не отличается от фразы «Зайдёшь на чай?». Я поверила в его безобидность. Я шагнула. И теперь я в этой яме. И сколько бы ни пыталась выбраться — не могу. Первое касание. Первые объятия. Первая мечта в форме «мы», сорвавшаяся с его губ так легко, будто она ничего не значила. Всё это дало мне ложную надежду. Всё это заставило меня поверить, что между нами действительно что-то есть. И, возможно, что-то и было: притяжение, эмоциональная зависимость, физическое влечение, похоть. Было многое — но не было главного. Не было желания быть вместе. Не было желания видеть нас рядом, как «нас». И от этого становилось по-настоящему больно. Иногда мне хотелось просто подойти, взять его за руку и сказать: — Питер… я запуталась. Скажи мне. Дай мне определённость. Но вместо этого я молчала. Я перебирала его тёмные волосы, пока он лежал на мне и тяжело дышал, сражаясь со своими желаниями. Каждый раз, когда мы «просто смотрели кино», мы боролись. Боролись друг с другом. И от этого боль становилась только сильнее. Потому что самое страшное — понимать: каждый из вас боится, но по-разному. Он боится вопроса. А я боюсь — за него. В этом и вся разница. Именно так и рождается это отвратительное чувство: когда ты готов отдать всё, лишь бы быть с человеком, а он готов на всё — лишь бы не брать ответственность. Он был готов нести её за весь мир, за всех людей, за каждого, кого спасал… но не за меня. Не за нас. Не за возможное будущее. А сердце всё так же нагло и предательски билось, когда его руки скользили всё ниже, когда я лежала и слышала, как бьётся его сердце — слишком близко, слишком громко, слишком по-настоящему. И тогда я спросила: — Что с тобой? Его руки дрогнули. Он попытался улыбнуться, отвернулся, потом закрыл глаза. — Тебе лучше не знать. Не хочу. — Задай этот вопрос, — сказала я тогда, в отчаянной надежде, что он поймёт, что это и есть тот самый момент. Но вместо этого он повернулся и просто притянул меня к себе. Это был его первый поцелуй. Это был мой первый поцелуй. Наш. Для него — опыт. Для меня — признание. И именно здесь проиграла я. Потому что я ошиблась. И потому что была не права. Тогда я вспоминала его слова: — Моя мечта — ложиться со своей девушкой в постель. Засыпать с ней и просыпаться рядом. Это была первая ночь, когда я осталась.  Первая ночь, когда мы проснулись вместе.  Я подумала, что это немое признание.  Но нет. Утром мы снова стали чужими. А вечером… вечером мы сорвались. Одежда полетела на пол. И тогда я сказала себе: это просто опыт. Я смогу подавить это чувство, убедить себя, что всё нормально. Что так бывает. Но не смогла. — Стоп, — закричала я. И он остановился. Посмотрел мне в глаза. И я прошептала: — Это не так. Так не должно быть. Это возможно только в отношениях. Его ответ добил меня: — Я думал… А я сказала, почти беззвучно: — Ты не готов. Не готов к отношениям. Питер лишь покачал головой. И в этот момент мой мир рухнул. Я была обнажена не только телом — я была обнажена душой. Я открылась полностью, а он забрал у меня всё. Я чувствовала себя испорченной, грязной, сломанной. Мне стало противно от осознания того, что всё это придумал мой разум. Я влюбилась в воспоминания, тогда как Питер просто жил моментом. Просто набирался опыта. А потом… Потом я спросила, что значит его поцелуй. И когда он ответил, что это всего лишь «внимание», — я рухнула окончательно. Всё, за что я боролась, весь сад, который я так бережно взращивала, не дал плодов. Он превратился в колючки. В заросли, через которые невозможно пройти, не поранившись. Тогда я сказала себе: ладно, буду тоже набираться опыта. Почему бы и нет? Но через пару дней он снова позвал меня к себе. И снова отвернулся спиной. Снова показал, что не готов. Он был готов запустить руку мне в трусы — просто чтобы убедиться, что я всё ещё рядом. Не потому что хочет быть со мной. А потому что может. И тогда я поняла: я не готова. Не готова ждать. Не готова жертвовать собой. Но эта проклятая привязанность держала меня крепче любых обещаний. А на следующий день он уехал. Уехал, ничего не сказав. Поставил точку так, будто ничего и не было. Передружба. Недоотношения. Называйте как угодно. У таких историй нет счастливого конца. Есть только открытый финал. И только вам решать — переписать его, дописать или оставить всё как есть. Ждать его шага или сделать расклад на Таро.