На грани падения

Сону был полностью погружён в учёбу. Вся поверхность стола была заставлена тетрадями и учебниками, исписанными аккуратным, почти идеальным почерком. Настольная лампа светила слишком ярко. Он включил её специально, надеясь, что так усталость отступит быстрее. Глаза уже начинали болеть, но Сону упрямо продолжал читать, перелистывая страницу за страницей. Как вдруг экран телефона загорелся. Уведомление от Джеюна. jakei._.0802: Эй, ты видел, что в подслушку выложили?   KimSunoo12: А? Что там выложили? Я не заходил, времени нет   jakei._.0802: Там про тебя. И это ПИЗДЕЦ, слышишь? Не смог ты скрыть свой секрет. Сердце неприятно сжалось. Сону замер, несколько секунд просто глядя в экран, словно надеясь, что сообщение исчезнет само. Пальцы дрогнули, когда он всё-таки открыл школьную подслушку. Туда был загружен очень интересный материал, содержащий информацию, которая шокировала каждого. Хорошо, что пока об этом знают только ученики. «А вы знали, что наш звёздный Ким Сону курит? Да ещё и на территории школы! Неожиданно, правда? А что, если об этом узнают учителя? Тогда в их глазах упадёт любимчик школы. А если узнают родители? Ой, вот же кипиш будет) У нашего Сону родители строгие, верно? Отец — владелец известной фирмы, а мать — актриса. Они будут очень разочарованы в сыне, особенно когда узнают, что эти фотографии могут выйти за пределы школьной подслушки. Тогда репутации семьи Ким конец! Наконец-то Сону-я спустится с небес ;)» Руки парня дрожали, когда он в сотый раз пересматривал собственные фотографии, на которых курил на крыше школы. Глаза бегали по строкам текста, а к уголкам подступали слёзы. Телефон резко и с агрессией полетел на кровать, хорошо, что не в стену. — Твою ж… никто же не видел. Как так?.. — шептал себе Сону, закрывая лицо руками от безысходности. — Слава богу, что до учителей ещё не дошло. Я надеюсь. Ногти впивались в ладони, оставляя следы, которые исчезали через несколько секунд. В голове крутились лишь мысли о том, что репутации конец: родители решат, что их сын — сплошное разочарование, посадят под домашний арест, переведут на домашнее обучение и полностью изолируют от мира. Это была обычная практика для его родителей. Они растили его не как ребёнка, а как робота: идеального, без слабостей, не имеющего права подставить семью. Он всегда был «золотым мальчиком», но сейчас сохранить этот статус казалось невозможным. У входной двери послышался шум, похоже, родители уже вернулись. Как только двери закрылись с громким звуком, по спине пробежали мурашки, а руки интуитивно потянулись вытереть свежие слёзы: им не место в этом доме. — Ким Сону! — раздался строгий голос отца из коридора. Руки сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Ты оглох? Спускайся, я долго ждать не буду! Парень машинально поднялся со стула и уже через несколько секунд стоял на первом этаже перед главой семьи. В его глазах был страх, в глазах отца — злость. — Звонил твой репетитор. Он сказал, что ты уже неделю не появляешься на занятиях. Хочешь это как-то объяснить? Или где ты шляешься всё это время?! — голос отца за считаные секунды перерос в громкий крик, от которого, кажется, даже стеклянные дверцы задрожали. — Пап, я… я клянусь, что это был первый и последний раз. Такое больше не повторится, правда. Я… — Сону попытался вставить слово, но его голос пропал, как только отец начал опять говорить. — Я спрашиваю причину, а не твои жалкие оправдания! — Мистер Ким резко шагнул вперёд. Его рука сжалась в кулак, от чего его сын напрягся и сделал неуверенный шаг назад. Рукоприкладство в этом доме было обычной вещью, гнев главы семьи всегда находил только один выход из всех ситуаций. — Говори, сейчас же! — У меня была тяжелая неделя, каждый день — тесты и контрольные! Я не справлялся, был на грани… вот и пропускал уроки Мистера Со. Больше так не буду! Обязательно приду на следующее занятие! — слова вылетали со скоростью света, одно оправдание цеплялось за другое в отчаянной попытке хоть как-то смягчить свой «приговор». Но лицо отца не дрогнуло. В глазах не было ничего, кроме разочарования. — В кабинет, сейчас же, — прозвучало тихо и неоспоримо, заполняя комнату напряжением. Фраза, от которой кровь стыла в жилах. «Поговорим в кабинете» всегда значило только одно: болезненные наказание, ремень, после которого на спине, руках, ногах и бедрах оставались шрамы и покраснения. Жесткие пощечины, удары, которые каждый раз убивали Сону. В то время мать лишь наблюдала со стороны, её взгляд был… отстранённым, будто ей все равно, что её сына будут избивать. Хотя назвать её матерью язык не поворачивался.  Биологическая мама Сону давно погибла в автокатастрофе, когда спешила к своему семилетнему мальчику домой, так как у него была высокая температура, почти под 40. После этого мир рухнул. Отец пустился во все тяжкие: пьянки, новые женщины в их же гостиной, вечный запах табака. А потом, в один миг, словно что-то щёлкнуло и это безумие сменилось железной дисциплиной. Отец остепенился, построил вокруг своего сына рамки, за которые выходить строго запрещено. Слабости, слёзы — запрещены. «Можешь рыдать где попало, но не в моем доме, тряпка!» — слова господина Кима. Единственное, что он хотел — это сделать идеального наследника, но он сломал его окончательно, когда привел женщину домой. «Сону, знакомься. Это Суын, можешь звать её мамой». В тот вечер в парне что-то треснуло, и это была последняя нить, которая держала его наплыву.  Сейчас, идя по коридору к приоткрытой двери кабинета, Сону чувствовал, как осколки его разбитого сердца впиваются прямо в грудь и грозятся вылезти наружу. Он уже слышал звук, который явно значил, что отец уже открыл тумбочку, где лежал тот самый полированный кожаный ремень. Дверь кабинета закрылась с тихим, но до боли острым щелчком. Воздух здесь всегда пах бумагой, красками и чем-то знакомым… но чем, Сону не мог объяснить. Скорее всего страхом, который мог въедаться в парня, как только он пересечет границу между домом и убежищем отца. Старший Ким уже стоял у массивного стола, его пальцы медленно, будто с издевкой проводили по гладкому ремню. Он не смотрел на сына, изучая предмет наказания, который скоро будет применять.  — Руки на стол и не скрещивай их. Запомни — звуки я терпеть не буду, — голос был низким, ровным, наполненный той же яростью, что и была в начала.  Сону почувствовал, как ноги начали становится ватными. Он сделал шаг, ещё один. Поверхность деревянного стола оказалась холодной. Он закрыв глаза, максимально опустив голову, пытаясь хоть чуть заглушить наступающую боль. В ушах уже начинал доносится собственный пульс.  Удар пришел неожиданно — не сзади, не сбоку, а прямо в лицо, по мягкой щеке, которая в миг покраснела. Жгучая боль будто рассекла её, оставляя в уголках противный привкус крови. Парень не удержался и качнулся, едва удерживаясь за край стола. В глазах резко потемнело, но он не крикнул, ведь кричать тут строго запрещено.  — Это — за ложь, — прозвучало прямо над ухом. Отец приблизился настолько близко, что можно было услышать его мятные духи, от которых всех всегда начинало тошнить.  Вторая пощечина прилетела с другой стороны, заставляя мир кружится в глазах. Теперь уж точно на щеке остался отпечаток сильной руки «отца».  — Это — за безответственность. Ты — лицо нашей семьи. Каждый твой промах — пятно на нашем имени. Потом раздался знакомый свист в воздухе. Первый удар ремня обрушился на спину, прожигая тонкую рубашку и кожу. Сону сглотнул стон, впиваясь пальцами в дерево настолько сильно, что оставлял на поверхности царапины ногтями. Его взгляд упал на семейную фотографию в серебряной рамке на столе. Рики, отец, и мачеха. Все улыбаются. Идеальная картинка. Удар следовал за ударом. Боль сливалась в одно сплошное жгучие пятно. Ким уже не чувствовал отдельных участков кожи, на которые ранее припадал ремень.  Третий, последний удар. Ноги Сону подкосились, он едва удержался на месте. Пальцы уже начинали неметь, а слёзы, которые он так долго держал, выступили на глаза и покатились по щекам, смешиваясь с кровью на губе. — А это, — отец сделал небольшую паузу, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме безразличия и ярости. — За твою мертвую мать. Мальчишка замер. Его сердце почти что остановилось. Отец частенько его бил, но никогда не вспоминал маму. — Она бы всё отдала, лишь бы ты вырос достойным человеком. А ты… плюешь на её память. Ты топчешь её жертву своей слабостью.  Мужчина на мгновение остановился, глядя на согнувшуюся фигуру сына. Потом бросил ремень обратно в тумбу. Он подошёл и стал рядом, его фигура нависла над Сону. — Встань и приведи себя в порядок. На сегодня мы закончили, — сказал он также ровно, как и начал. — Надеюсь, что ты усвоил свой урок. Ким, содрогаясь от каждого движения, с трудом поправлял рубашку, которая была испачкана в его же крови. Ткань прилипла к коже из-за пота и ран. Это заставило его стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть. Он уже собирался уходить, дойти до своей комнаты, упасть на кровать и наконец-то разрыдаться в подушку. Но его остановил звонок телефона из папиного пиджака, который лежал на стуле.  Отец нахмурился, посмотрел на экран, и его лицо мгновенно стало профессиональным и не показывало никаких эмоций, кроме серьезности и сосредоточенности.  — Прими душ и обязательно переоденься. Не смей никуда выходить, понял? — бросил он через плечо, уже надевая свой пиджак на широкие плечи. — В компании ЧП, что-то типа системного сбоя. Буду к утру, маму предупреди. Через несколько минут щелчок закрывающейся входной двери прозвучал как гром среди ясного неба. Сону замер на месте, прислушиваясь к затихающему за окном рёву автомобиля. Внезапная тишина была необычно-оглушительной, и в этой тишине он услышал легкие, но быстрые шаги по лестнице.  Дверь в кабинет приоткрылась без стука. На пороге стояла Суын. В её руках была аптечка, а на лице изображалось то, что Сону ненавидел больше всего — жалость. Так еще та, которая смешана с беспокойством, которую она позволяла себе показывать только тогда, когда мужа нету дома. — Сону-я… — её голос был тихим, будто она боялась ранить его ещё больше. — Дай посмотреть. — Уходи, — прошипел он не оборачиваясь, крепко сжимая руки в кулаках, да еще и так, что костяшки побелели. Боль на момент отступила, заполнив всё гневом. — Ты не моя мать, так что не лезь. Но она не ушла. Вместо этого она осталась, тихо закрыла дверь и сделала несколько шагов ближе. — Я знаю, что я не она и никогда не смогу ею стать, — сказала мачеха, и в её голосе, на удивление, не было никакой обиды, лишь усталая констатация факта. — Но я здесь, с тобой. И твоя спина… её нужно обработать, а то инфекцию можно занести. — Да мне плевать! — он резко обернулся, и новое движение заставило его лицо скорчится от боли. — Ты притворяешься. Пока он здесь — тебе всё равно. На меня, на его насилие ко мне. Ты просто молчишь. Молчишь и смотришь! А как только стоит ему уехать — ты сразу тут как тут! Эта твоя игра… такая противная. Суын не смутилась. Она поставила аптечку на стол и начала открывать её. Достав антисептик и какую-то успокаивающую мазь, она жестом показала Сону присесть, чтобы она смогла обработать раны.  — Это далеко не игра, Сону. Это что-то в роде выживания. Если я буду открыто перечить ему или жалеть тебя при нем, то он без раздумий вышвырнет меня на улицу. Ну, и кто потом будет приходить к тебе с мазью? Кто будет говорить, что ты не должен справляться в одиночку? — Я и так терплю все это один! — его голос надломился, прорвавшись сквозь злость. Слёзы опять покатились по щекам. — И мне не нужна твоя тупая жалость! Уходи! Она подошла ближе, и он не отшатнулся, что слегка поразило мачеху. — Я не уйду, — сказала она с той же тихой настойчивостью, что была у его отца, только уже без жестокости. — Сними рубашку, пожалуйста. Это необходимо, Сону. Они оба замерли в одном положении. Он, дрожащий от боли, ненавидящий весь мир, отца и его жену. Она, хрупкая на вид, но не отходящая от своей позиции. В конце концов, моральные силы его покинули (физические еще пока оставались). Гнев испарился, оставив после себя некую горечь, пустоту и боль. Руки сами потянулись расстегнуть оставшиеся пуговицы. Он снова стоял, повернувшись к ней спиной. Он услышал, как ора задержала дыхание, увидев во всей красе результат отцовского воспитания. Затем почувствовал осторожное прикосновение холодной салфетки с антисептиком. Ким вздрогнул, закусив губу. Боль была острой и терпеть её было почти что нереально.  — Прости, — тихо прошептала Суын. Она работала быстро, аккуратно, и всё же с заботой, которую Сону не хотел признавать. — Знаешь, после ремня шрамы редко остаются, но надо правильно ухаживать, чтобы покраснения быстрее сошли. Болеть уже может долго. Парень молчал, уставившись в стену. Её прикосновения чужие, но в них не было желания разрушить его, в отличие от прикосновений отца. Это была простая обработка ранок. — Зачем ты это делаешь? — наконец-то выдавил он, голос его бы хриплым и ломался. — Тебе что, нравится быть моей сиделкой? — Нет, — ответила она, нанося тонкий слой мази на рану, которую только что обработала. — Мне тебя жаль и я тебя понимаю. Меня воспитывали точно также, только вот у меня не было человека, который мог бы позаботиться обо мне после очередного наказания отца. Он замолчал. Суын никогда не говорила о своем прошлом, а если и говорила, то точно не в присутствии Сону. — И потом, — продолжила она, заклеивая ссадины пластырем. — В этом доме есть два человека, которых он сломал. Поэтому думаю, что иногда мы можем поддержать друг друга, чтобы не разрушиться окончательно. Она закончила, аккуратно наложив последний пластырь. — Всё. Рубашку либо пижаму сейчас лучше не надевать. Одень халат, который я принесла. Он легкий и шелковый, не должен натирать. Ложись спать на живот, так будет меньше болеть. Сону медленно обернулся, не поднимая на неё глаз.  — Ты всё равно мне не мать, — прошипел он. Суын почти улыбнулась, но в этой улыбке была явная печаль. — Я и не хочу занять её место. Просто позволь мне хотя бы иногда быть для тебя просто Суын. Для меня этого будет достаточно, Сону.  Женщина собрала аптечку и направилась к выходу из кабинета, но на пороге обернулась. — Он мне рассказал, что хочет отвести тебя к психологу, но к такому, который будет записывать весь сеанс. Отец хочет найти твои слабые места, поэтому будь аккуратен, — и она вышла, тихо закрыв за собой дверь. Сону остался один в кабинете, где пахло табаком, антисептиком и её нежными духами. Он взял халат. Ткань была действительно мягкой, поэтому он на несколько секунд прижал её к лицу. Потом медленно, преодолевая боль, надел его, и следуя совету, побрел в свою комнату, чтобы упасть на кровать лицом в подушку. В доме воцарила тишина, но теперь она была другой. Не удушливой, а более спокойной(по крайней мере так показалось Сону).

***

На следующее утро каждое движение отдавалось в спине Сону жгущей болью. Чистая, отглаженная школьная форма висела на двери. Он надел её поверх бинтов и пластырей, из-за чего вся боль превращалась в одну сплошную рану. Он шёл в школу, уставившись в тротуар перед своими ботинками. В голове лишь были мысли о том, чтобы стать невидимым либо раствориться в утренней толпе. Это не помогло. Как только он переступил порог школы, его накрыла волна шепотов. «Смотри-ка, это же наш примерный мальчик пришел…» «На крыше курил, представляешь? Думал, что он крутой…» «Ты фотки видел? Это точно не фотошоп, они очень четкие!» «А родители что сделают! Его же дома, наверное, отпиздят…» — этот шёпот, конечно, был не настолько сильным, но он вбивается в голову парню. Еще хорошо, что шептались только компании «плохих парней», а другие смотрели с жалью. Всё же Сону собрался, и наконец-то одарил всем свою яркую улыбку, которая сегодня была фальшивой. Он шёл по коридору, ощущая на себе десятки взглядов — оценивающих, осуждающих, насмешливых. Казалось, воздух стал гуще, дышать было трудно, но свой фасад он продолжал держать. С ним начали здороваться ученики, младшие за него. Они его поддерживали короткими фразами: «Сону-я, всё будет хорошо!», «Мы верим в тебя!», «Ты хороший», «Ты придешь на нашу игру?». Он кивал, улыбался в ответ, бормотал «спасибо», «конечно», и на секунду ему удавалось убедить самого себя, что всё действительно в порядке. Что этот школьный скандал — просто ошибка, про которую скоро все забудут. Ускорив шаг, он почти вбежал в класс, стремясь к единственному безопасному месту — своей парте с Джеюном. Но подойдя, он замер. Парта была пустая, а стул аккуратно задвинут. Ни рюкзака, ни разбросанных тетрадок на парте, ни самого Джеюна, который всегда веселил друга и был готов пойти за него горой не было. «Наверное, опоздает» — мелькнула первая мысль. Но всё таки что-то сжалось внутри. Джеюн никогда не опаздывал. Никогда. Он был тем, кто приходил первым и уходил последним, если это касалось Сону. — Сону, Джейк сегодня будет? — спросила староста, листая журнал и явно надеясь услышать привычное «да». — Без понятия. Он мне ничего не писал и не звонил, — ответил Сону, пожав плечами. Голос звучал спокойно, но внутри всё было иначе. Он снова посмотрел на дверь в надежде, что его друг вот-вот и залетит в класс со смехом. Но в итоге — ничего. Совсем скоро начался первый урок. В класс вошёл классный руководитель, и привычный гул в классе резко прекратился. Но Ким отвлёкся не на учителя, а на фигуру сзади него. Парень. Довольно высокий, чтобы не бросаться в глаза. Если сам Сону был 173, то этот — ну уж точно 185! Плечи широкие, походка уверенная. Он шёл так, будто это не новый класс и не десятки чужих глаз буквально прожигают его.  — Класс, внимание! — хлопнул учитель Бэк в ладони. — Хочу представить вам нового ученика, который перевелся к нам из Японии. Прошу относится к нему с уважением и по возможности помогать с корейским. Сону заметил, как несколько человек начали перешептываться, а девочки улыбались друг другу. Кто-то с интересом, а кто-то с насмешкой. Учитель обернулся и жестом пригласил парня вперед. — Представься. — Нишимура Рики, — произнёс он низким, немного хриплым голосом, оглядывая весь класс. Говорил он коротко, без какой-либо интонации. Тёмные пряди волос падали на глаза, из-за чего взгляд казался более острым(как только Сону посмотрел на парня — он сразу напомнил ему кота). В них было что-то… внимательное, оценивающее. На лице застыла ухмылка, но не слишком вызывающая. Скорее равнодушная. — Хорошо, — учитель кивнул. — Так как Джеюн сегодня заболел, ты можешь сесть рядом с Сону, — он указал на брюнета, который ошарашено поднял взгляд с телефона, в котором несколько секунд назад смотрел время. — Он у нас прекрасный ученик, поэтому поможет тебе со всем. Потом ещё школу покажет, правда, Сону? Несколько взглядов тут же метнулись к нему. Ким почувствовал, как привычная маска «золотого мальчика» натягивается сама собой. Он посмотрел на учителя, улыбнулся ярко и правильно. — Да, конечно’ Рики направился к его парте. Проходя мимо, он на секунду задержал взгляд на Сону, не нагло, не вызывающе, а будто запоминая. Затем без лишних церемоний плюхнулся на свободное место рядом. Стул тихо скрипнул. Сону чуть подался в сторону, почти незаметно, и уставился в доску. Первым уроком была физика. Учитель сразу же начал с формул и сложных терминов, не давая классу ни секунды на раскачку. Рука старшего двигалась автоматически. Строка за строкой, формула за формулой. Он писал аккуратно, ровно, словно это было единственное, за что можно было зацепиться. Боковым зрением он заметил, что Нишимура не записывает ничего. Тот сидел, опершись локтем о парту, и смотрел то на доску, то в учебник, будто пытаясь поймать смысл, который постоянно ускользал. Через несколько минут он и вовсе перестал делать вид, что понимает, и просто уставился в окно. — Ты чего не пишешь? — шёпотом спросил Сону, не отрываясь от тетради. — Я вообще ничего не понимаю, — так же тихо ответил японец. — А что? В голосе не было раздражения. Скорее усталость и лёгкая ирония. — Да так… — Сону на секунду замолчал. — Просто… если что, могу объяснить. Рики повернул голову и снова посмотрел на него. В этот раз дольше. — Правда? — спросил он, и уголки его губ чуть дёрнулись. — Ну, тогда, может, позже.