Праздничная ночь.

Пока семья шатена предвкушала зимние праздники, Илья старался сосредоточиться на учёбе, но мысли его были далеко. Он представлял себя за большим праздничным столом, где все искренне радуются новому году и новым начинаниям, где смех звучит непринуждённо, а взгляды полны тепла. Но не Яцкевич. Юноша всей душой не любил этот праздник с его показной суетой, бесцеремонными нарядами и фальшивым, натянутым весельем. За столом ему становилось невыносимо тревожно, руки начинали мелко дрожать от постоянных, будто бы оценивающих взглядов, и это раздражало, выводило из себя. Да и не только поэтому он предпочёл бы вовсе не отмечать. Однако родителей семнадцатилетнего Ильи, всё ещё находящегося под своего рода обязательным присмотром, вряд ли можно было на это уговорить. Праздник, со всей его неизбежной мишурой состоится в любом случае, хочет он того или нет. Погружённый в утомительное оцепенение каждую бессонную ночь, Илья с болезненной ясностью осознавал, насколько сильно эта унылая зима вводит его в состояние глубокой апатии. Чувства, похожие на ненависть, заполняли его изнутри. Может быть, именно поэтому новый год — не для него? Или же причина скрыта в чём-то совершенно ином? Шатен отдавал себе отчёт, что самообман — плохой помощник. Но ведь так, казалось бы, было проще. И мысленно он возлагал вину на одного человека — на Сашу Ермолаева, сына лучших друзей его родителей, который, обязательно приедет на праздник со своей семьёй. Каждый год — одно и то же. И каждый раз это посещение превращалось для Ильи в сущий ад. Саша был симпатичным парнем — высоким, голубоглазым брюнетом с хорошим телосложением, на два года старше Ильи. Однако характер его, или, по крайней мере, отношение к Илье, уж точно не отличалось добротой. Эта странная ненависть, вернее, её горький осадок, возникла из-за старой, детской обиды. Причиной стала одна ситуация, произошедшая, когда они оба были ещё подростками. А ведь раньше они были неразлучными друзьями. Но эти постоянные совместные праздники, это бесконечное времяпрепровождение, — всё это постепенно приводило к чему-то большему, тревожному и невысказанному. Может, это была уже не просто дружба? Нечто большее, смутное и пугающее. В тот раз страх оказался сильнее всех остальных эмоций. Илья испугался, отпрянул. Обжёгшись на своих же сомнениях, он резко нарисовал между ними черту — жирную и бескомпромиссную, будто мелом. Связь оборвалась мгновенно, шатен не стал медлить и отступать. Но тихий трепет сердца и глухая тоска так и не покидали его душу. Он, как ни старался отрицать, скучал. И где-то в самой глубине, сквозь мрачные мысли, всё же виднелся тонкий, упрямый лучик надежды. Каждый брошенный искоса взгляд, каждое сдавленное дыхание, колкое, будто бы невзначай оброненное оскорбление — всё это вонзалось в спину острее ножа, больнее любого предательства. --- Праздник, к его облегчению, уже шёл к концу. Илья нервно поправил свою бордовую рубашку и расстегнул две верхние пуговицы у воротника, будто это могло помочь вдохнуть полной грудью. Тяжело. Юноша, слегка пошатываясь от изрядной доли выпитого алкоголя, вышел на балкон, жаждущий тишины и одиночества. Родителям, в сущности, было всё равно — пьёт он или нет. Главное, чтобы был дома, на виду. А всё выпитое было лишь тщетной попыткой забыться, уйти от навязчивых мыслей и от самого себя, наконец перестать что-либо чувствовать. Каштановые пряди волос колыхались на лёгком, морозном ветерке, врывавшемся из приоткрытой створки. Холод приятно, почти обжигающе щипал разгорячённые щёки и кончик носа. Облокотившись локтями на холодный подоконник, он с облегчением прикрыл глаза, на несколько мгновений погрузившись в иллюзию умиротворения. Саша приехал уже давно. Весь вечер он сидел за тем самым столом, смеялся тем же звонким смехом и веселился, вливаясь в общий хор, — как и все остальные. Впрочем, этого и следовало ожидать. Но всё равно настойчивое, гнетущее ощущение неполноценности этого праздника не покидало кареглазого. Что же на этот раз пошло не так? В его голове беспорядочно проскальзывали обрывочные моменты за сегодняшний день. И вдруг юноша резко открыл глаза, с внезапной ясностью понимая, что за весь вечер он ни разу не услышал в свой адрес привычных колкостей, оскорблений или того давящего взгляда со стороны брюнета. Неужели тому стало всё равно? Или же произошло что-то, что ускользнуло от его внимания? Эти внезапные вопросы начали с мучительной настойчивостью ломать его пьяную, затуманенную голову. По спине пробежала неприятная, холодная дрожь. Илья устало, сдавленно вздохнул, уставившись в тёмную, бездонную даль за пределами окна. Атмосферную, хрупкую тишину внезапно прервал сдержанный стук по стеклянной двери. В проходе, освещённый светом из гостиной, стоял Ермолаев. Выглядел он солидно, даже чересчур: белая, идеально отглаженная рубашка с галстуком, облегающая тело, и строгие чёрные брюки. От этого вида холодный ветерок ощутился по-новому, пронизывая насквозь. Он больно обжёг оголённые конечности, и взгляд Ильи, сразу ставший напряжённым и осторожным, уставился на старшего. Саша неловко, почти неслышно хмыкнул, словно спрашивая разрешения войти. Последовало минутное, тягостное молчание. Затем брюнет всё же зашёл, намеренно закрыв за собой дверь, отсекая их от остального мира. В спёртом воздухе балкона тут же смешались запахи дорогого коньяка, доносившегося из комнаты, и лёгкого, но явственного шлейфа мужского одеколона. Чёрные, всегда аккуратные волосы Саши сейчас были неряшливо взъерошены, а каждая черта его красивого, знакомого до боли лица казалась в полумраке особенно рельефной и запоминающейся. Илья, не в силах выдержать этого разбора, просто отвернулся, демонстративно показывая нежелание вести какой-либо диалог. — И ты снова пьян, — устало, сделав небольшую, тягучую паузу, произнёс голубоглазый. Ермолаев осторожно встал рядом, но не близко — он чётко держал ту самую дистанцию, ту невидимую черту, которую когда-то с такой решимостью провёл между ними Яцкевич. — Тебе не всё равно? — резко, почти срываясь, протараторил младший, всем телом напрягаясь и чувствуя, как внутри всё болезненно сжимается в комок, а зубы невольно стискиваются до скрипа. Саша замолчал. В тесном, холодноватом пространстве балкона стало слышно лишь неровное дыхание обоих парней. В голове у каждого крутилась целая буря слов, обид, вопросов, но сил выговорить хоть одно не находилось. Темноволосый глухо вздохнул, будто делая последнюю попытку начать, — и снова напрасно. Старший сжал ладони в бессильные кулаки, запрокинул голову чуть вверх, устремив взгляд на редкие, тусклые звёзды в новогоднем небе. Кареглазый украдкой, исподлобья кинул косой взгляд на его профиль и зарыл сжатые пальцы в карманы чёрных джинс. — Мне искренне жаль, — наконец прозвучало тихо, но чётко, — что когда-то я не смог понять и принять твоё решение. Саша повернулся к Илье. Он был полностью серьёзен. — Хватит, — резко, отрезая, ответил Илья. Его голос прозвучал ледяно и грубо, точь-в-точь как в том самом, роковом переулке, где они когда-то раз и навсегда положили конец своей дружбе. Но в том же тёмном дворе памяти навсегда запечатлены и тёплые воспоминания, которые ничто не могло стереть. Яцкевич недовольно, нервно цокнул языком, отчётливо ощущая, как его сердце начинает колотиться в груди с пугающей, предательской быстротой. Он слегка сжал пальцы, впиваясь в ладони и резко, почти порывисто развернулся лицом к брюнету. В его бездонных глазах сейчас читалась лишь искренность, чистая, беззащитная правда. Но нужно ли была она сейчас, после стольких лет молчания? Шатен почувствовал, как знакомая острая боль прошлась по всему телу, плечи предательски вздрогнули, а в глазах всё поплыло от нахлынувших чувств. Непрошенный ком встал в горле, сковывая все движения, и младший, не в силах больше этого выносить, резко отвернулся, делая два быстрых, решительных шага к выходу, к спасительной двери. — Одна минута. Просто послушай. Одну минуту, Илья, прошу тебя, — в его твёрдом голосе вдруг появилась едва уловимая, но отчётливая дрожь. Голубоглазый стремительно повернулся назад и, сделав пару шагов, настиг шатена, его рука почти инстинктивно схватила Илью за запястье, — слабая, отчаянная попытка растопить хоть немного того льда, что сковал всё между ними годами. Прикосновение это было робким, но в то же время настойчиво-осторожным, не позволяющим уйти. Яцкевич сдавленно, что-то промычал, его взгляд упал на бледные пальцы, впившиеся в его кожу так сильно, что костяшки побелели. Затем он медленно поднял глаза на Сашу, встретившись с его пристальным, проницательным взглядом, в этих голубых глазах теперь горела не привычная насмешка, а мучительная, почти детская надежда. Парень сделал два глубоких, судорожных вздоха, и всё же позволил себе вернуться на прежнее место, у окна. — Я пытаюсь… я пытаюсь перед тобой извиниться, — брюнет с силой сжал зубы, его грудь нервно вздымалась от тревожного дыхания. — Ведь ты мне не безразличен. Он беспомощно, сгорбившись, пожал плечами, его взгляд панически бегал по лицу юноши напротив, а голос на последних словах сорвался, зазвучав хрипло и неловко. В этот самый миг Илья протрезвел. Не от алкоголя — от этих слов. Он замер, остолбенев, не в силах даже пошевельнуться, уставившись на Ермолаева. Услышанное казалось невозможным, невероятным, недосягаемым, как сон. В холодном, укромном пространстве балкона стало слышно лишь бешеный трепет собственного сердца и прерывистое, сдавленное дыхание. Яцкевич резко отвернулся, начав глазами метаться с места на место в тесных рамках балкона, словно пытаясь физически сбежать от этого странного, пугающего сна. Внутренний страх нарастал, с каждой секундой усиливаясь, охватывая и подавляя все чувства, которые теперь казались обманчивыми и опасными. Парень тяжело дышал, он закрыл глаза ладонью, судорожно протирая их, ощущая, как внутри всё начинает нестерпимо жечь от этого признания. Грусть, страх, щемящая тревога и холод, пронизывающий тонкую ткань бордовой рубашки, — всё ощущалось теперь по-новому. — После всего что было, я все равно люблю тебя, — старший, преодолевая невидимый барьер, медленно подошёл вплотную к шатену и крепко, почти болезненно схватил его за плечи, сжимая их своими сильными пальцами, не давая снова убежать. Страх в тот момент пронизывал обоих, они чувствовали его, и в этом неловком, громком молчании, казалось, кроется теперь тысяча невысказанных слов и дорогих, заветных фраз. — Ты мне нравишься, чёрт возьми, — уже тихо, хрипло, сквозь стиснутые зубы выдавил темноволосый, и в его голосе звучала неподдельная, мучительная боль. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по всему телу Ильи. Морозный ветер за окном будто перестал существовать; вместо него щёки и уши загорелись ярким, предательским румянцем. Илья не знал, что ответить, что вообще можно сказать в такой момент. Он боялся, смертельно боялся сделать хотя бы шаг навстречу, сорваться в эту пропасть. Старые сомнения яростно грызли изнутри, но сердце, заглушая разум, билось с такой силой, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Застывший ком в горле резко напомнил о себе, мурашки побежали по коже, заставляя всё тело вздрогнуть. Ощущая, как внутри всё сжимается до физической боли и трещит по швам, Илья стиснул зубы. Саша замер в ожидании, неотрывно глядя на младшего, с выражением верного пса, ждущего приговора. И тогда, потеряв последние остатки осторожности, кареглазый, всё ещё пьяный от эмоций, просто повалился вперёд, уткнувшись лицом в тёплое плечо темноволосого, его руки обхватили Сашину талию, крепко, почти отчаянно сжимая в своём объятии. Ермолаев ответил ему тем же, мгновенно прикрыв глаза, его пальцы нерешительно, а затем всё уверенней погрузились в каштаново-рыжие пряди волос Ильи, он аккуратно, застенчиво поглаживал их, сам отвернувшись и уткнувшись взглядом в пол. — Какой же ты эгоист, Саш… — голос Ильи окончательно сорвался на шёпот, парень дрожащими пальцами впивался в ткань рубашки на спине брюнета, жадно вдыхая знакомый, такой мучительно родной запах его парфюма, смешанный теперь с простым человеческим теплом. Тело старшего, на удивление, оказалось очень тёплым, живым, и Илья прижался к нему ещё крепче, ища спасения и точку опоры. Яцкевич поджал нижнюю губу, пытаясь сдержать предательскую дрожь, и тихо, трепетно вздохнул, ощущая у своего виска такое же частое, тревожное дыхание Саши, которое сейчас казалось ему самым нежным и желанным звуком на свете.