Своими руками

      Рома не сразу понял, что произошло, но с первым же шагом за порог школы в затылке засвербело тревожное предчувствие перемен. Стены будто сдвинулись на пару миллиметров. Младшеклашки сновали по коридорам не в том ритме. Голоса, раздающиеся со всех сторон, были на пару децибел громче, а отвечающие им – тише нормы.       Глаза в унисон негласной считалочке стали перескакивать с одного лица на другое. По кусочкам, по отзвукам затаённых слов, сказанных густым шёпотом предвкушения, по беглым, пустым на эмоции, взглядам, хулиган начал искать сквозящую смрадом свежести трещину в куполе его мини-мирка, недвижного в своём постоянстве подвластного одному лишь Роме хаоса.       Насмешливый хохот, переполненный бахвальством самоуверенности. Наманикюренные ноготки, скрывающие слащавые ухмылочки для особых случаев. Для особых людей. Кулаки сжимались в намерении напасть. Юбки вились в попытке очаровать. Чем ближе к двери их класса, тем мощнее был концентрат подросткового буйства.       С силой толкнув дверь, Рома устремил взгляд поверх десятка знакомых макушек, чтобы пригвоздиться к одной непривычной.       Пацан тогда даже не обратил внимания на шум. Уткнулся в книгу, уже разложив на парте нужные для урока учебник и тетрадь. Методично покручивал в пальцах карандаш, кулаком второй руки подперев подбородок. Чистая одежда, будто выжженные белизной волосы, дурацкие очки, чуть съехавшие на кончик носа.       Новенький повернул голову. Запоздало, медленно. Не потому что напрягся из-за грохота ударившейся о стену двери. Почувствовал на себе взгляд, отличный от прочих. Мазнул по фигуре застывшего хулигана двумя шматами серой холодной извести и принял прежнее положение. Не задержался ни на секунду. Не почувствовал угрозы. Не заинтересовался.       В позвоночник Ромы будто раскалённую арматуру вогнали. Шея закаменела вместе с зачатками рождённых недовольством слов. Вот только сомкнувшиеся было кулаки разжались в бессилии. Это огорошило даже больше чужого равнодушия. Рома явно злился, но не на новичка. Ему следовало бы привычным для хулигана языком втолковать, какие здесь порядки, да вот только что-то заклинило. Отлаженный механизм издал предстмертный вой, перегрелся и с кашлем затих, оставляя после себя груду кипящего жаром металла. В таком состоянии его не починишь. Нужно время на поиск причины.       Досадуя неведомо на что, Рома коротко и сильно выдохнул, распушив в пренебрежении ноздри, стиснул покрепче челюсти и постарался заткнуть в себе жажду залатать брешь в однообразии мира здесь и сейчас.       Попытка распластаться на парте и подремать всё время до второго звонка с треском провалилась. Пальцы нащупывали нити, ведущие от одной улики о личности вандала-разрушителя его спокойствия к другой. О барабанные перепонки бескомпромиссно, раз за разом, глухо стучало разными голосами одно и то же имя, оседающее на языке кислым привкусом предстоящих проблем. Своих или чужих, думать не хотелось.       Антон. Петров.

***

      Мастером разгадывать загадки Рома не был, а желанием копаться в себе и, тем более, окружающих, не горел и подавно. Вот только новичок был не просто задачкой по геометрии, которую, если не решишь, получишь очередную пару в журнал, и дело с концом. Он был настоящей тёмной лошадкой. И пусть вслух Пятифанов так и окрестил его в разговоре со своими товарищами, мысленно повторить это выражение в адрес Антона никак не получалось.       Сетчатку натурально выжигало белизной его наглаженной рубашки, блеском явно новеньких туфель, мягкостью жилета без катышков. Петров по всем стандартам подходил под тип классического ботана, мажористого лошка, маменькиного сыночки и ещё десятка, если постараться и наскрести деталей. Вот только как бы хулиган ни пытался навесить на него ярлык, ни один не приклеивался намертво, не задерживался дольше пары секунд. Всевозможные карикатурно-унизительные амплуа, сгенерированные головой Ромы, безжизненными картонками падали к ногам Антона, и сам он возвышался над этой грудой стереотипов и условностей неприступной глыбой с неизменно ровной осанкой и почти осязаемой гордостью.       Петров не обладал авторитетом. Не смахивал на ангелочка с икон. Не был калекой без рук и ног. Но отчего-то стал неприкасаемым для всех. Для Ромы в первую очередь. Да даже сплетница Смирнова необычайно быстро оставила попытки разузнать что-то о новичке непосредственно из его уст. Спустя пару дней она подкармливала своих слушателей уже не голыми фактами, а собственными домыслами и теориями. Пятифанов чувствовал, что Катерина на уровне инстинктов осознала то же, что и он сам.             В их классе повисла под потолком новая аксиома, нарисовавшаяся там будто из воздуха: «Петрова трогать нельзя».       Испытующие взгляды старосты на чужака складывались в кокетливо-насмешливое: «Почему?». Хулигана же – в исполненное закипающей в поджилках злобы: «С хуя ли?».       Он бросал вызов себе, раз за разом игнорируя возможность даже подойти к Антону. Демонстративно избегал любого контакта, чем вызывал небывалое недоумение у любопытного от природы Бяши и прямого, как рельса, Семёна. Последний как раз и попытался однажды окликнуть новенького с явным намерением отойти поговорить, но Рома, неожиданно для себя, пресёк этот понятный и даже логичный порыв одним лишь взглядом. Тело сработало быстрее мозга, отозвавшись на инстинкт, вопивший сиреной, что не стоит, не нужно.       Нельзя.       Запреты, тем более, взявшиеся на пустом месте и навязанные, Пятифанов презирал всем своим упрямым, мятежным естеством. А потому каждые урок и перемена превратились в одно большое испытание на внимание и выносливость.       Очеловечить Петрова. Найти изъяны. Сделать его досягаемым. Подобраться на расстояние вытянутой руки.       На расстояние удара.

***

      Хулиган занял нелюбимую, но действенную в долгосрочной перспективе выжидательную позицию.       На первых порах он ещё пытался пойти по лёгкому пути и докопаться до внешности. Однако что-то вязкое, обжигающе морозное заливало глаза, стоило слишком уж пристально начать вглядываться в Петрова. Бескомпромиссная вылизанность чужого образа подслащённым дёгтем скапливалась в глотке, перебивая металлический привкус бурлящей в ожидании расправы крови. Так и задохнуться недолго. Да и прерывавшееся дыхание от этих односторонних гляделок объяснять самому себе совершенно не хотелось.       За те несколько дней, что Антон маячил на горизонте, пятифановские пути выявить шероховатости в чужой визуальной обороне стали до анекдотичного окольными. Хулиган даже под дулом пистолета не признался бы вслух хоть своим товарищам, хоть самому Господу Богу, сколько раз прощупывал чужую фигуру с самой макушки и до раздражающе громких в пустом коридоре, крепко сбитых каблуков.       Петров, сам того не осознавая, делал всё, чтобы фитиль терпения самопровозглашённого оппонента догорал как можно стремительнее. Причиной тому было непрекращающееся разочарование, сквозившее и циклившееся на мелочах.       Стоило Роме подметить, что похрустывающий крахмалом ворот рубашки небрежно прикрыт вырезом жилета, как Антон непринуждённым поворотом головы и плеч возвращал всё на круги своя. Стоило зацепиться взглядом за пятна от потёкшей пасты, синими кляксами изукрасившими бледные пальца и кисти, как новичок степенно проходил в коридор, возвратившись спустя пару минут с девственно чистой кожей. Даже волосы Петрова, всколыхнувшиеся было бесформенным облаком в момент уклонения от случайно прилетевшего в его сторону пенала, вновь облепили голову хозяина непробиваемым в своей мягкости шлемом.       Пятифанов уже места себе не мог найти от того, что окружающие всех остальных развязность и бесноватость никоим образом не могли даже оцарапать невидимый доспех новенького. На поле боя их класса он заранее заявился в бронежилете, невозмутимый в своём бесстрашии отточенных, аккуратных жестов.       Будто лёд на озере, пробить толстую корку которого себе дороже – захлебнёшься в омуте холодного, мертвенного одиночества.       Хулиган чуть ли не локти кусать был готов, когда образ одноклассника навестил его в предсонном полузабытие, словно в насмешку продолжая нестройную нить возмущённых наблюдений, при свете дня рассыпавшихся прахом к ногам горе-сыщика.       Антон маячил на границе сознания недвижным призраком, сгущающейся монохромной дымкой на фоне привычной сердцу таёжной чащи. Рубашкой и кожей сливался со снегом, черными брюками с неизменными стрелками роднился с горделивыми вековыми деревьями. И морозным взглядом пробирал до костей, покалывая кожу безразличной до пятифановых метаний стужей. Сталь чужих глаз не обращала своих лезвий к Роме. Просто была, пролетала чередой снарядов насквозь. Хулиган не был целью атаки. Для леса он лишь часть пейзажа. Как и для Антона. Антуражный, подходящий общей картине нового мира, в котором тот оказался, декор. Петров оставался безмолвен, и густая тишина звенела в ушах Ромы надрывнее будильника, призывавшего к очередному подъёму.       Хулиган и сам не заметил, как успел провалиться в затяжной сон, где был вынужден лицезреть единственную, тревожную в своём бездвижии, картину. Первый вдох после пробуждения вновь окунул в какофонию живых звуков. Шуршало покрывало, шумно вырывались из груди зачатки сухих хрипов сквозь плотно сомкнутые зубы, трещали под воем ветра углы старого дома. Всё как раньше.       Вот только в классе присутствие Петрова на мгновение ощутилось не так, как день назад. Теперь его кожа будто источала сквозняки, мурашками гулящие по затылку Пятифанова. Казалось, что стоит коснуться Антона, и пальцы с оглушительным перезвоном рассыпятся в сотни некротических льдинок.       Усталый вздох сам сорвался с губ. Всё в пустую. Кажется, Рома не приблизился к своей цели. Не может ведь он победить саму тайгу, сошедшую с полотна какого-то пейзажиста в человеческом обличии.       Нервы начинали шалить, а беспокойная ночь тупой болью растеклась по вискам. Нужно было менять стратегию и быстро.

***

      Если уж не получилось предъявить чужаку за внешность, логичнее было подступиться окольно. Пояснить за поступки.       За пренебрежение, лицемерные ужимочки, мелочную ложь. Внепланово разгоревшаяся тяга к партизанству просто обязана была оправдать себя ворохом ценной информации, способной сокрушить потенциального врага.       Перебирая в голове обрывки немногочисленный разговоров Антона с новыми товарищами, Рома наткнулся на очередную стену. Вторую. Третью. Четвёртую. Все их с первой секунды выстроил сам Петров между собой и всей школьной реальностью. Холодная гладь камня оградила парня от коллектива взбалмошных одноклассников. Оборонные исполины, сложенные кирпичик к кирпичику из равнодушия и безэмоциональности быстро отвадили навязчивых вторженцев. Крепость, окружённая кислотным рвом без главных ворот. Ни подрыться, ни перемахнуть. Лишь узкие бойницы издевательски поглядывали на непрошенных гостей.       Антон мог ответить на приветствие, пожать руку, подсказать домашнюю работу, но первым на контакт не шёл никогда. Лишь одному человеку из класса, охочему до внимания, подобный расклад оказался приятен. Рома возликовал, пряча в сигаретном фильтре гнусную ухмылочку.       Полина Морозова.       Наблюдая, как она на крыльце тараторит о сегодняшней репетиции, всё настойчивее приседая на неприхотливые уши Петрова, хулиган победно сплюнул горечь поражения и растёр её подошвой. Раньше каждая дворняжка знала, что скрипачка - неприкасаемая для любого пацана девчонка. Она никому не могла стать ни подружкой, ни пассией, ведь хранила на себе отпечаток ромкиной навязчивой привязанности. Петров сам подписал себе приговор, перекрыв доступные ему потоки информации, журчание которых только глухой не услышит.       Видимо, вот он, недостаток новичка. Он глухой идиот.       Попался.       Освещая путь горящими в ожидании расправы зрачками, Пятифанов двинулся за парочкой. Они же неспешно прогуливались до дома девушки. Спустя пару минут та почти насильно впихнула в руку спутника свой футляр с инструментом, кокетливо подмигнув.       Петров растерянно нахмурился. Пятифанов беззвучно хохотнул, придержав рвущуюся наружу издёвку за поводок.       Конечно, ещё недавно Рома многое бы отдал, чтобы самому застыть перед Морозовой с футляром в руках и глупой улыбочкой, но гордость вытеснила из души наивную влюблённость. Тем, кто желает лишь собственнически помыкать и присваивать, нет места в сердце хулигана. Всё должно быть честно. Любовь за любовь. Неприязнь за неприязнь. Полина свой выбор сделала. Пусть живёт теперь с ним, цепляясь за неудачников.       Петров же послушно донёс не особо тяжёлую ношу до дома одноклассницы. Девушка потянулась навстречу, чтобы заключить помощничка в прощальные объятия.       Язык юрко прошёлся по губам. Слова “обжимались”, “ухлёстываешь” и “попутал” поспешно складывались в призрачное обвинение, подкипавшее в душе и заставлявшее костяшки зудеть.       Сейчас. Вот сейчас всё закончится. Антона сдёрнут с небес на землю. Оборвут бумажные крылышки.       Петров отступил на шаг, выставив перед собой футляр. И Морозова, и Пятифанов застыли в непонимании. В разочаровании, прорезавшем лбы тонкими морщинками.       Даже не подозревая, какую бурю поселил в душе сразу двух людей, Петров коротко махнул рукой, оставляя позади досадливо шмыгнувшую носом девушку.       Пятифанов же в конец обомлел, гипнотизируя взглядом маленькое облачко пара, мазнувшее полупрозрачной кляксой по зимнему пейзажу. Антон выдохнул с облегчением. Рома, будто в ответ - с раздражением.       Этот новенький то ли джентльмен, то ли импотент. За первое - только уважать. За второе - жалеть. Может, у него и вовсе вторая половинка в городе осталась. Если и правда так, то он честный и верный парень. Повезло его девушке с такими принципиальным ухажёром.       Костяшки перестают чесаться. Облегчение топит внутренности подогретым молоком. Хулигана так и тянет расхохотаться от цирка с конями, помпезно отгремевшего финальными аккордами своей программы в его голове.       Пошёл куда подальше этот Петров со своей правильностью. Хватит Роме играть в следопыта. В этом романе нет и не было плохишей. Есть лишь второстепенный персонаж-чудик, над которым только и остаётся, что по-доброму рассмеяться, забыв через пару страниц.       И Пятифанов забудет. Уже завтра. Нет, сегодня же.

***

      Выспался Рома замечательно. С торжествующим видом оглядел в классе Антона. Покровительственно и чуть надменно. Пусть новичок и не в курсе, но ему следовало бы поблагодарить хулигана за спасение от жестокого избиения. Пятифанов отказывался признавать, что отступил, поражённый. Он пожалел, понял одноклассника, как самый настоящий взрослый, рациональный человек. Иной расклад не устроил.       В тумане эйфории от собственной осознанности пролетело три урока. Хор голосов на перемене зазвучал на самые разные лады. Воодушевление мешалось с обречённой усталостью. Нагрянула физкультура.       Рома перешучивался с Бяшей, когда взгляд зацепился за фигуру Петрова у скамьи напротив. Бледное тело без единой родинки, сохранившихся с лета линий загара или прыщей на плечах. Незапятнанный синяками и шрамами худощавый силуэт, аккуратно вешавший на крючок неизменно выглаженную рубашку. Без одежды такой же, как в ней. Нетронутый грязью чужих следов присутствия снег таёжной чащи. Наверняка, колюче морозный, если прикоснуться.       Воспоминание о сне передёрнуло. Пятифанов решил, что пора бы насильно искоренить в себе привычку пялиться на новенького. В первые дни ещё можно было оправдаться банальным интересом, сквозившем во взглядах любого из одноклассников. Сейчас уже не поймут - почти закончилась учебная неделя. Пора бы привыкнуть. Не избегать присутствия, но игнорировать с достоинством. Баш на баш, как с Полиной. Холодом на холод.       Учитель же рассудил иначе. С досадой Роме пришлось узнать, что он проигрывает Антону в росте пару сантиметров.       Заняв в строю место по левую руку от новенького, хулиган осознал, что настолько близко они ещё не стояли. Этот взгляд станет последним, контрольным. Больше Рома не позволит непробиваемой ледышке вытеснять собой более важные мысли.       Мгновение - сканер охватывает придирчиво чужое лицо.       Губы не потрескавшиеся. Ни намёка на румянец. Стёкла очков без разводов и отпечатков. Взгляд в никуда.       Ошибка. Странность, отчего-то взбудоражившая Пятифанова.       Ресницы Петрова светлые. Не белые - какие-то прозрачно-желтоватые. Открыто загибающиеся кончиками к небу. Наивно подрагивающие.       Красивые.       Рома шумно выдохнул. Это неправильно. Для него, далёкого от искусства, обывателя, красота всегда была одномерной, не терпящей множества воплощений. Не природа - она успокаивающая. Не песни - они прикольные. Не литературные шедевры - они нудные.       У красоты всегда было женское лицо. У неё тонкие запястья матери, шёлковые волосы Полины, талия Катерины. И ресницы Антона.       Брешь привычности засквозила по-новому свежо, пустив мурашки гулять по рукам. Цирк заиграл громкими торжествующими фанфарами, кони пустились галопом, подгоняя разбежавшиеся мысли. На заслуженном месте в партере осталась лишь одна логическая цепочка, заняв собой целый ряд.       Маме такие ресницы не пойдут. И Кате. Полине, которую, даже утратив симпатию, Рома считал непризнанным эталоном собственного вкуса, тоже. Только Антон настоящий в этой маленькой детали, прикрытой оправой очков. Только его ресницы должны смущённо теряться в бликах яркого февральского солнца. Не просто должны - обязаны. Ведь это красиво.       Фитиль догорел до конца, хотя ещё вчера хулиган думал, что намертво затушил угрозу. Пороховая бочка подорвалась, оглушив.       Рома не знал, что скажет. За что ударит. Он не спустил Антона на свой уровень. Не смог. Взлетел к солнцу и погорел Икаром. Обманулся собственной стойкостью.       Он будет бить без слов. Раз Петров столько молчит, значит, много думает. Сам оправдает эти удары. Сам придумает, чем не угодил.       Рома устал пытаться соображать в новой плоскости. Бродил по лабиринтам сознания и наткнулся на капкан. Теперь рана саднит, окропляя белоснежное полотно под ногами горячей кровью. Капли шипят, разъедая кожу и хрустящий наст.       Нужно выбраться из западни как можно скорее, пока Рома всё ещё Рома. Заколотить вход, похоронив в череде поворотов собственный провал.       Забить намертво.

***

      Белёсая макушка впечатывается в стену. Под пальцами шуршит чужая куртка. Мягкая известь блекнет, застывая. Сковывает хулигана в тисках, перекрыв кислород.       Пятифанов понимает, что пропал, когда впервые встречает этот взгляд в упор. В нём всё ещё нет страха. Но теперь есть интерес. Досада тихо бурлит в глубине, обдавая нутро облегчением вперемешку с восторгом. Так вот чего Рома хотел. Встретить этот взгляд, да наподольше. Прочувствовать, каково это, когда Антон не избегает. Стать центром внимания вновь. Обозначить собственное присутствие и значимость.       Пятифанов своего добился. Больше не нужно трусливо подглядывать и прятаться. А потрясение на уроке физкультуры можно бы списать на иссякшее терпение. Но почему-то не хочется. Врать себе грешно, Рома знает, чем чреват самообман. И рисковать не станет, а потому нужно довести дело до конца.       Чужая фигура прямо перед ним. Замерла недвижно. Петров ничего не скажет, а Пятифанов не сможет объяснить, с чего вдруг должен набить ему лицо за красивые реснички.       Но хулиган чувствует, будто должен что-то сказать. Пусть новенький ничего и не спрашивает, лишь выжидает.       Пожалуй это самые странные первые слова, которые можно произнести:       - А ты чего такой… Никакой?       Рома криво поджимает губы. Всё же обманул. Антон чистый, сосредоточенный, правильный, аккуратный, задумчивый. Любой. Самый разный. Цепляющий. Не никакой.       Но, кажется, именно это слово было худшим оскорблением из доступных, потому что лицо напротив мрачнеет, а взгляд по капле теряет внутренний свет. Обычно эти капли обращаются слезами, стыдливо скатывающимися по щекам. Но не сейчас.       - Знаю. Другим быть не могу. Пробовал.       Лёгкие поджимаются, придавленные снизу тошнотворным комом. Слишком похоже на стыд, вот только Рома не понимает, с чего бы ему стелиться перед этим парнем в подобии извинений. Но он стелется.       - Да ты всегда такой… С иголочки. Как ни посмотри - не за что доебаться. Аж это… Странно.       Секунда на осознание искреннего порыва растягивается на непозволительно долгое время. Порождает вокруг Ромы вакуум, вытесняя из него фигуру застывшего в недоумении Антона. Хулиган считает оттенки, на которые покраснели его щёки. Чувствует все миллиметры кожи, на которые просочился румянец. Гадко - внутренняя слабость прокралась наружу. Это зрелище явно не для глаз Петрова, поэтому хулиган разжимает кулак, удерживающий чужую одежду, встряхнув напоследок её обладателя. Под ноги ядовитой каплей срывается с губ резко сплюнутое:       - Белоручка.       Неосознанно взгляд цепляется за собственные пальцы. На их фоне брошенное Петрову оскорбление звучит чуть ли не комплиментом. Может, оттого Рома и бесился, так рьяно пытаясь доказать превосходство. Рядом с Петровым не хочется стоять не из неприязни. Из прикрытого злобой, разъедающего самолюбие, восхищения. Если собрать все слова, подкинутые сознанием в ответ на его образ, то новенький получается какой-то… Идеальный. Вот Пятифанов такой же, только с приставкой “не”. Даже если постарается, и на сотую часть к уровню Антона не приблизится.       Оттого и обидно.       Это не злоба, не страх. Это зависть. По-детски наивная, хрупкая в своей природе, жалостливо ищущая одобрения. Рома хотел быть признанным, чтобы доказать всем вокруг и себе - такой человек не будет брезговать его обществом, его дружбой.       Петрова не хотелось бить, потому что инстинкт просил получить его расположение. Стать товарищем, а лучше - опорой. Его одиночество и внешняя слабость просили оберегать. Цепляющийся за мелочи взгляд искал не недостатки, а схожести. Рома ведь весь - один сплошной недостаток. Всегда был. И, видимо, всегда будет.       Нужно было раньше головой думать, сейчас остаётся только уйти. Отступить. Ноги уже просятся сделать шаг назад, когда спереди слышится беззлобное, смешливое:       - Это точно. В отличие от некоторых.       Зрачки неверяще вонзаются в Антона, спокойно расстёгивающего портфель. Из недр школьной сумки появляется чуть пушащийся листами альбом. Его хозяин сосредоточенно перелистывает страницы. Мелькают пейзажи, персонажи мультфильмов, животные, архитектурные строения всех эпох. И вдруг буйство образов замирает, запечатанное. Петров поворачивает альбом, чуть тише спросив:       - Узнаёшь?       Медленно Рома сосредотачивает взгляд на найденной специально для него странице. Воздух с шумом просачивается в лёгкие, когда он понимает - перед ним эскизы рук. Слюна вязко стекает в горло и застревает поперёк, когда стыдливо накрывает осознание - это руки одного и того же человека. И да, Рома его точно знает. В зеркале видит каждый день.       Привычные царапины от тренировок с ножом, сбитые костяшки, ободранные на нервах кутикулы, шрам затушенного о запястье бычка и сигарета, зажатая между большим и указательным пальцем у самого кончика фильтра выжигаются в сознании. На самом правом рисунке красной ручкой подведена недавно сорванная на турнике мозоль на подушечке под мизинцем. На верхнем левом - топорщащаяся из рукава олимпийки нитка, которую хулиган отгрыз прямо на уроке в тот же день, как Антон появился в их классе.       Невозможно. Нет, это неправда.       Глаза встречаются с чужими. Петрову неловко. Пятифанову - ещё хуже. Потому что душа ликует. Антон с самого начала его приметил. Выделил. Обособил от других. Запечатлел не просто в сознании, а на бумаге его недостатки, породнив с искусством. При чём и правда умело. То, что Рома считает несовершенствами, выбивающимися за рамки навязанно-прекрасного, новенький расценил, как трогательные в личной значимости мелочи. Как примечательную, достойную изображения, уникальность.       Признательность маскируется в лёгком кашле. И правда слюной подавился, забыв сглотнуть.       - Ага. Ну и чё, у всех моих пацанов такие.       Тут же хочется дать себе кулаком по лбу. Даже не похвалил ведь. Не сказал “спасибо”. Хотя Антону явно не стоит знать, будто Роме есть, за что благодарить.       Петров медленно закрывает альбом. И закрывается сам.       - У твоих да. У меня нет. Белоручка же.       Миг на решение. Робкое, ненавязчивое предложение, сквозящее надеждой даже больше, чем стоило бы. Но эти слова Пятифанов остановить не в силах. Просто не хочет.       - А ты чаще с нами водись - быстро станут такими.       Петров весь подбирается. Неверяще смотрит в ответ, так и застыв с кипой рисунков в руках. Вдыхает глубже обычного, становясь вдруг непривычно живым. Робко поглядывает на хулигана сквозь бойницы крепости, ходящей ходуном в ритм его сердцу. И всё же выпаливает прямо, не терпяще увиливаний и лжи:       - Это ты мне дружбу предлагаешь?       Рома коротко смеётся в облегчении. Всё-таки забавный Антон парень. С таким не соскучишься. Рука открыто тянется навстречу.       - Типа того, Белый.       Её уверенно жмут в ответ, а Пятифанов делает последнюю отметку в обширном досье на Петрова.       Ошибся он тогда, в раздевалке.       Ладонь у новенького приветливо-тёплая.