димасережа: ипотека, жэк и сигареты.

в квартире пахло жареным луком, вчерашним маслом и чем-то еще, более вязким и трудноуловимым – тем самым запахом, который появляется не сразу, а когда долго живут в одном пространстве люди, уставшие друг от друга, но не имеющие сил это вслух признать. дима стоял у плиты, вяло помешивая гречку, которая с каждой минутой все меньше походила на еду и все больше – на наказание за прокрастинацию. сковородка тихо поскрипывала, будто жаловалась. дима чувствовал, что сейчас она начнет пригорать, но сил реагировать не было. сергей лежал на диване, закинув ногу на подлокотник, телефон почти падал ему на лицо. он смеялся коротко, носом, и каждые десять секунд считал своим долгом озвучить очередную мысль. – смотри, дим, смотри, – он ткнул пальцем в экран, даже не повернув голову. – этот тип реально берет семплы из старых советских мультиков. просто берет и не парится. гениально же. надо украсть. – угу, – отозвался дима, хотя понятия не имел, о чем речь. он поймал себя на том, что считает движения ложки, будто это могло его успокоить. раз, два, три. если мешать достаточно долго, кажется, что ты что-то контролируешь. зазвонил домашний телефон. звук был резкий, неуместный, как если бы в комнате внезапно закричал чужой человек. дима дернулся, ложка стукнулась о край сковородки. сергей тоже вздрогнул и сел, хмуро уставившись в сторону коридора. – кто вообще сейчас звонит на домашний? – пробормотал он. – это что, две тысячи девятый? дима вытер руки о полотенце, которое давно пора было постирать, и пошел к телефону. внутри уже неприятно сжалось – не паникой, нет, скорее привычным, вязким ожиданием чего-то, что ты не хочешь слышать, но точно услышишь. – алло? – сказал он осторожно, будто можно было говорить тише, чем звонок. голос в трубке был слишком бодрым. неестественно собранным. таким голосом говорят люди, которые уже все решили и не собираются обсуждать. – димочка, это мама. внутри что-то ухнуло. дима на секунду закрыл глаза. – встречай меня через два часа. вокзал. я тут спонтанно билеты взяла, ну а что тянуть? надо же проведать сына. варенье взяла, паштет твой любимый. не забудь куртку, там сквозняки. она говорила быстро, без пауз, как будто боялась, что он успеет вставить слово. – мам… подожди… какие два часа? ты же… – дима запнулся. – ты же не предупреждала. – а что предупреждать, димуля? я что, к посторонним еду? я мать. все, давай, собирайся. не опаздывай. целую. щелчок. гудки. дима еще пару секунд держал трубку у уха, будто связь могла восстановиться сама собой. потом медленно повесил ее на место. кухня вдруг показалась слишком маленькой, потолок – низким. он повернулся. сергей уже стоял, опершись о спинку дивана. телефон лежал экраном вниз, забытый. – это была она, – сказал сергей не вопросительно. – эмма… николаевна? – да. – через сколько? – два часа. вокзал. сергей коротко выдохнул, провел ладонью по лицу, будто стирал с него что-то липкое. – прекрасно, – произнес он с фальшивым спокойствием. – просто охуенно. значит, так. я срочно уезжаю. коллаб. гастроли. творческий кризис. выбирай, что ей больше понравится. – сереж, ну перестань, – дима шагнул ближе, чувствуя, как внутри нарастает паника. – она на две недели минимум. ты не можешь просто исчезнуть. – могу. и исчезну, – резко ответил сергей. – ты видел, как она на меня смотрит? как на грязное пятно. в прошлый раз она спросила, когда я найду нормальную работу. нормальную, дим. будто я дворник без штанов. – она просто переживает, – автоматически сказал дима, и сам услышал, как это звучит пусто. – она меня ненавидит, – сергей повысил голос, потом тут же осекся и оглянулся на дверь, словно эмма николаевна уже стояла за ней. – и знаешь что? я ее тоже. дальше все превратилось в суету. дима носился по квартире с тряпкой, вытирал то, что и так было чистым, а сергей запихивал одежду в шкаф, не разбирая, хлопал дверцами, матерился вполголоса. мирное утро окончательно рассыпалось. *** эмма николаевна стояла на перроне как монумент – незыблемая, несущаяся сквозь время и пространство. невысокая, подтянутая женщина в аккуратном бежевом пальто и таких же перчатках. в одной руке – современный чемодан на колесиках, в другой – огромная, бесформенная авоська, туго набитая чем-то. её взгляд, пронзительный, сканирующий, оценивающий, выхватил диму из толпы мгновенно, будто он был подсвечен. – димуля, родной мой! – её голос, громкий и радостный, прорезал гул вокзала. она бросила чемодан и, придерживая авоську, широко раскрыла объятия. обняла, поцеловала в щёку раз, другой, причмокнув. – худющий! кожа да кости! не доедаешь ты, сынок! совсем о себе не заботишься! в машине запахло дорогими духами и домашним вареньем. эмма николаевна вела непрерывный монолог, не требующий ответа, но подразумевающий его полное согласие. – ну как твоя работа? всё ещё «пишешь музыку» с тем… как его… сережей? ах, сергей. ну как он? нашёл себя? или всё в мечтах витает? – она произнесла это с такой сладкой, ядовитой, материнской заботой, что у димы сжалось сердце и похолодели пальцы на руле. – у него всё хорошо, мам. работает, проекты есть. – работает… – эмма многозначительно посмотрела в окно на мелькающие серые панельные дома, на грязный снег в придорожных канавах. – ну, слава богу. а то ты у меня такой талантливый был, золотые руки. физику понимал. мог бы инженером быть, как дядя коля. солидно, квартира от завода, путёвки… а он…бедная его мать, наверное, места себе не находит. дима стиснул зубы. в голове застучало: «не отвечай. промолчи. сгладь. она же на два дня всего». но внутри что-то ёкнуло, болезненно и горько. когда они приехали – в квартире теперь стоял едкий запах химической чистоты и тоски. сергей, как и обещал, испарился. на холодильнике, под магнитом с видом праги, красовалась новая записка, наспех нацарапанная маркером: «коллаб. экстренно. вернусь поздно. не жди. с.». дима знал, что никакого коллаба в нижнем нет. он просто сбежал на съемную студию в старом районе, в подвал, где пахло сыростью и старой проводкой, лишь бы не видеть эмму николаевну. та с порога начала инспекцию. не сняв пальто, она медленно прошлась по гостиной, и её глаза, как лазерные сканеры, выискивали цели. – о-хо-хо, сынок… – она протянула палец в белой перчатке, провела им по верхней планке книжного шкафа, и показала диме абсолютно чистую подушечку. – пыль. невидимая, но аллергенная. это ж твоё же здоровье, димочка. и что это за… сооружение? – она ткнула тем же пальцем в наушники сергея, дорогущие, полупрофессиональные, лежавшие на стуле, как чёрная, причудливо изогнутая змея. – это наушники, мам. студийные. он в них сводит, – объяснил дима, чувствуя, как оправдывается, и ненавидя себя за это. – выглядят, как хлам из восьмидесятых. ну да ладно, сынок. не переживай, я тут, наведу порядок. и она начала «наводить». она не просто помыла посуду – она перемыла всю, которую дима помыл утром, с таким видом, будто счищала с неё невидимую заразу. она переложила все вещи в шкафу «правильно» – футболки к футболкам, носки к носкам, создав идеальный, бездушный строй. и, конечно, нашла. пачку сигарет «chesterfield» сергея, забытую на балконе. – дмитрий! – её голос прозвучал не как голос, а как набат, ледяной и не терпящий возражений. она появилась в дверях кухни, держа пачку, как вещественное доказательство. – это что? он курит? в квартире? ты же астматик в детстве был! у тебя от дыма горло сразу отекало! – мама, это его… это не часто, он на балконе… – дима почувствовал, как горит лицо. он защищал сергея, но делал это неуверенно, сдавленно, предавая его и себя одновременно. – значит, часто! я же вижу – пачка почти полная! и не в проветриваемом помещении! он что, о твоём здоровье не думает? *** вечером сергей всё же вернулся. осторожно, как диверсант на вражеской территории, вставил ключ в замок, пытаясь повернуть его бесшумно. в прихожей его встретил не только удушающий запах лавандового моющего средства, перебивший все привычные ароматы дома, но и сама эмма николаевна. она стояла, опершись о косяк двери в гостиную, с холодной, вежливой, отстранённой улыбкой на лице. – сергей, здравствуйте. как ваш… коллаб? удачно поработали? – ударение на слове «поработали» было микроскопическим, но смертельным. сергей вздрогнул, будто его ударили током. он опустил глаза, снимая ботинки. – эмма николаевна… – кивнул он, избегая встречи взглядом. – да, нормально. всё путём. – я так рада за вас, – её голос звучал как сироп. – димка говорит, вы теперь серьёзно заняты. это очень хорошо. мужчина должен быть добытчиком, кормильцем. твёрдо стоять на ногах. – она сказала это так, будто каждым словом пригвождала его к полу, указывая на его шаткое, несерьёзное положение. *** на третий день, утром, эмма николаевна торжественно объявила: – сегодня сварю настоящий борщ. не ту бурду, что вы тут в пакетах разводите, а настоящий, на косточке, как твой дед любил.она выпроводила диму из кухни со словами «не мешайся под ногами» и начала своё таинство. через час сергей, которого мучила жажда после бессонной ночи за монтажом, вышел из комнаты. и застыл на пороге. эмма николаевна, напевая что-то из советской эстрады, с лёгкостью вытряхивала в раковину содержимое его банки с готовым соусом «карбонара» – его спасательный круг на случай голодных ночей. – эмма николаевна! – вырвалось у него, прежде чем он успел подумать. – это был мой ужин! она обернулась, не выпуская из рук банки. её лицо выражало лишь лёгкое удивление, смешанное с брезгливостью. – сережа, я приготовлю вам нормальную, здоровую, домашнюю еду. не волнуйтесь. вы же не будете есть эти химические полимеры? – я волнуюсь! – голос его дрогнул от бессильной ярости. – это мое! вы не можете просто так брать и выбрасывать чужое! это… это неуважение! в кухне повисла ледяная, звенящая пауза. даже бульканье борща в кастрюле затихло. эмма медленно поставила пустую банку в раковину и взяла в руки половник, как скипетр. – молодой человек, я здесь, чтобы позаботиться о моем сыне. он выглядит измождённым, уставшим. а вы, я смотрю, больше заботитесь о своих… своих консервах. что-то в нём надломилось. та самая тщательно скрываемая струна, которую неделями дёргали и дёргали. – я забочусь о том, чтобы в этом доме, в этой квартире, за которую мы платим пополам, был хоть какой-то мой угол! хоть что-то моё! – его голос сорвался на крик. – вы приезжаете и ведёте себя, как начальник штаба на оккупированной территории! всё не так, всё не ваше, всё надо сломать и переделать! вы хоть раз спросили диму, чего хочет он? что ему нравится? или вам, как всегда, виднее? – я знаю, что для него лучше. я его мать. я носила его под сердцем, – её голос стал низким, опасным. – а вы кто здесь? сожитель с гитарой? который даже ужин свой из банки есть? в дверном проёме, бледный как полотно, стоял дима. он слышал всё. каждое слово вонзалось в него, как нож. его разрывало на части. – мама. сергей. хватит. прекратите. – димуля, ты только послушай, как он со мной разговаривает! – эмма николаевна сделала шаг к сыну, и в её глазах впервые за эти дни блеснули не расчётливые искорки, а что-то похожее на настоящую, растерянную боль. – а как она со мной? – закричал сергей, его палец, дрожа, был направлен на эмму. – она меня в этом доме за человека не считает! я для неё – грязь на ботинке её идеального сына! пятно, которое надо отстирать! она смотрит на мою жизнь, на нашу жизнь, как на болезнь! – а ты ведешь себя как испуганный, эгоистичный ребенок, сергей! – вскрикнул дима, и в его голосе, сорвавшемся на фальцет, прозвучали слёзы, которые он давил в себе все эти дни. – ты сбежал! бросил меня одного разбираться со всем этим! твоя записка «не жди» – это что, образец взрослого, ответственного поведения?! ты просто спрятался! – я не мог здесь находиться! я здесь просто задыхаюсь! – сергей дико оглядел квартиру, эту чистую, вымытую, чужую тюрьму. – и не только из-за неё, понимаешь? из-за этого всего! из-за того, что мы ссоримся из-за носков, из-за борща, из-за денег, которых вечно не хватает! из-за того, что ты, когда устал, смотришь на этим взглядом… ты думаешь, я не вижу? ты смотришь на меня точно так же, как она! как на неудачника! на человека, который тянет тебя на дно! – это неправда! – выкрикнул дима, но в его протесте не было силы, только отчаяние. – правда! и знаешь что самое ужасное, самое мерзкое? – сергей говорил уже шепотом, но этот шепот был слышен в каждом уголке квартиры. – я начинаю сам в это верить. в её правду. с этими словами он рванулся в прихожую, с силой, вырвал свою куртку из шкафа и выбежал за дверь. он хлопнул ею так, что с полки в прихожей, с той самой, что эмма николаевна протирала до блеска, упала и разбилась вдребезги старая, памятная кружка с рисунком котёнка – её кружка, привезённая из дома. в мертвой, оглушающей тишине, которая воцарилась после этого взрыва, в кухню снова начал пробиваться запах. горький, едкий, неотвратимый. эмма николаевна ахнула, бросилась к плите и сняла кастрюлю, из-под крышки которой уже валил сизый дымок. – борщ! ой, подгорел, пропал… – в её голосе не было злости, только растерянность и какая-то детская обида на весь мир. дима не стал ничего говорить. он медленно, так, будто все кости у него затекли, опустился на стул у кухонного стола и закрыл лицо ладонями. его мир, тот хрупкий, склеенный из любви, музыки и взаимных компромиссов мир, который он так старательно латал все эти годы, снова рассыпался. и на этот раз пахло не просто бытом, ссорами или тоской. пахло пожаром. и казалось, потушить его уже нечем.