terra incognita

Эндрю перевелся к ним на этапе средней школы. Нил не вспомнит, какой это был класс. Он вспомнит безразличный взгляд, пусто ощупывающий парты и будущих одноклассников; вспомнит проигнорированное приветствие и имя своего нового соседа по рабочему месту. Эндрю Миньярд. Неаккуратно записанное на тетради без указания предмета и школы. Синей гелевой, кажется, ручкой. — Мы будем хорошими друзьями. Со стороны Нила это было ошибочное заключение. Со стороны Эндрю — глупость. С точки зрения начало знакомства — погано. Ведь Эндрю тогда ответил что-то вроде: — Мы не будем дружить. Нил никогда не был навязчивым. Поэтому они не общались. Ровно до того момента, пока не пересеклись на лестничном пролете в восемь утра, опаздывая в школу. Нил собирался спешно, закидывал в рюкзак вещи, закрывал на ходу дверь, оглядывался по сторонам и надеялся, что успеет добежать. Бегать у него получалось хорошо. У Эндрю — хуже. Нехотя он прикрывал железную дверь и вертел ключами, неторопливо. Будто часы у них были разные, у одного спешили, у другого — опаздывали. — О! Это ты! «Ты». Ну, тот самый. Который не хочет дружить и отодвигается подальше, сидя за одной партой. Тот-тот! Молчун, едко порой комментирующий редкие попытки взаимодействия. — Это ты, — спокойный голос звучал в тот же момент. Не разочарованный, просто спокойный. Безразличный к реальности, вытянутый за пределы космоса, отдаленный — словно отделенный от тела. «Ты». Рыжий и забавный. Говорит много, о себе — мало. Задает вопросы, но отвечает уклончиво. Ничего интересного. Исторически сложилось так, что после этого инцидента Эндрю пришлось встречать Нила на полчаса в жизни больше, чем ему хотелось. Он пытался выходить позже, раньше, но обстоятельства приводили к тому, что рыжая макушка выглядывала на лестничном пролете, стоило ему открыть дверь из дома. Спонтанный переезд, знакомство с братом, ряд обстоятельств, которые лучше умолчать или в чьей-то вине утопить. Эндрю не хотел об этом говорить. Он не хотел говорить в принципе, безрадостный, но спокойный в своем одиночестве — в котором его не трогают. Физически, морально. В котором пальцы не касаются кожи, а слова не долетают до ушей. Но Нил Джостен здоровался каждое утро. Он действительно был не особо навязчив, не заводя диалог по дороге, но идти приходилось вместе. Исторически сложилось так, что в какой-то момент Нилу Джостену надоело молчать. Он подбирался аккуратно. Щупал дистанцию и мерил ее сантиметры. Вторгался в личное пространство, нарушая тишину, сначала предложением, потом — несколькими, в результате — вопросами. Исторически сложилось так, что в какой-то момент Эндрю начал на это отвечать. Когда комар громко жужжит над ухом, рука тянется к газете. Но комар успевает высосать какую-то кровь — ему хватает. И газета оказывается бессильна под уже улетающим насытившимся стрекотом. Нил подсаживается на уши. Отчего-то Эндрю оказывается не против. В компанию к тишине или иногда играющей в наушниках музыке добавляется рыжий комок хитросплетений из лжи и правды. Кажется, в старшей школе именно по этому поводу они начинают игру. Игру, в которой отвечать надо честно, без утайки. Правда за правду. — Скажи мне, Нил, и часто тебя в детстве бил отец? — А? — Нил переспрашивает так, будто не слышит вопрос. Он слышит, больше не верит. Стыкует одно с другим — не понимает, откуда вывод? — Не было ничего такого, с чего взял? Ложь. Эндрю просто поднял руку в чужую сторону, и рыжая макушка инстинктивно дернулась. Рыжая, но не светлая. Делает вид, что все в порядке. Эндрю не игнорирует мелочи. В молчании он составляет картинку и складывает два плюс два. Это очевиднее того, что родители Нила в разводе. А это очень очевидно. Эндрю думает. Нил тоже. Где оступился? В чем допустил просчет? — Ты же хотел узнать, откуда у меня шрамы на руках, — Нил поднимает бровь в очередном непонимающем жесте. Как бы непонимающем. Эндрю не объясняет. Ему не нравится объяснять. Очевидное. — Скажешь мне правду — я отвечу тебе ей же. Нил-вечно-«у-меня-все-в-порядке» засовывает руку в свои волосы. Улыбка стекает с его губ и те выпрямляются. На школьной крыше дует ветер. Они прогуливают то ли алгебру, то ли что-то еще. — Не особо люблю об этом говорить, — и Эндрю верит охотно. Нил вообще не любит говорить о себе. О том, что не стыкуется с картинкой улыбчивого школьника и хорошего мальчика. Только Нил ни улыбчивый школьник, ни хороший мальчик. Скалится, язвит, делает непонимающий вид и лжет чаще, чем дышит. — В детстве бывало частенько, что отец прикладывал меня чем-то, когда злился. И маме тоже доставалось. Как-то раз он проехался по мне раскаленным утюгом. Шрам остался, — он запрокидывает голову к небу, опираясь о стену здания. После этого на какое-то время виснет пауза. Недолго. Минуты две, пока Нил не продолжает диалог, не выдерживая. — Но с чего ты все-таки это взял? — Ты дернулся, — Эндрю как всегда спокоен. Холоден. Дистанцирован и от него, и от мира. Нил вспоминает едва заметное колебание от чужой руки. Точно, дернулся. Когда Эндрю просто поднял руку. Едва-едва, незаметно дрогнул. — А еще — пялишься. Нил ощущает, как его щеки краснеют, а глаза, смотрящие на небо, невольно взглядом цепляются за Эндрю. Будто мальчишку поймали на самой глупой лжи в его жизни. Но нет. Эндрю все-таки отвечает на очевидный вопрос. Он не любит это делать, просто почти что хватает за руку во время преступления. «Ты же хотел узнать, откуда у меня шрамы на руках». «А еще — пялишься». Два плюс два складывается. Эндрю ловил взгляды Нила на своих перебинтованных руках. Нил ловит не взгляды, а ощущение себя идиотом и долю неловкости. Но старается не подавать об этом виду. Эндрю внимателен к мелочам. Нил выучивает этот урок в этот момент. Эндрю стягивает бинты с рук. Покрытые шрамами запястья и порезы до локтей. Старые, зажившие. Им уже несколько лет. Может быть, с детства. Может быть, еще дольше. Нил запоминает. Отмечает на карте чужой кожи и фиксирует количество. Много. Очень много. Кожа далеко растянута, было глубоко. Неосознанно он ощущает учащенный собственный пульс. Было не просто глубоко. Было больно. Очень. Физически. И морально. — Я их сделал сам. Потому что тогда меня познакомили с братом и с его сумасшедшей мамашей вся жизнь пошла по пизде. Эндрю больше ничего не говорит. Он закуривает. Нил это не одобряет. Ему нравится сигаретный запах и он въедается под кожу с того момента, когда Эндрю начинает этим заниматься — курить на крыше их старшей школы. Нил не одобряет, но всегда молчит. Это не его дело. Как итог — в этот день началась их игра. О правде, о лжи. Об искренности и друг о друге. С тех пор прошло достаточно лет, чтобы Нил знал любимую марку сигарет Эндрю, в какие моменты он начинает закуривать. Достаточно лет, чтобы они поступили в один институт и более, чем достаточно, чтобы стали жить в одной комнате общежития. Чистые голубые глаза, мольбы комендантше, это было быстро, безболезненно и решаемо за пару минут. — Вы просто лучшая! Мы с вами точно поладим, — улыбался тогда Нил, прикрывая свои глаза. Свои глаза Эндрю закатывал и молча втаскивал вещи в комнату. Институт. Сожительство. Нил знает об Эндрю слишком много. Их игра длится со старшей школы, но карта Эндрю Миньярда все еще оказывается не до конца открытой. Какие-то локации не отмечены, где-то заметены следы. Где-то дороги обрываются и приводят к тупикам. На этой карте нет жилых домов, есть выжженные пустоты с тем, о чем Эндрю никогда не захочет говорить. Табу в их игре тоже нет, но Нил не влезает за установленные ему границы. Установлены они номинально. Чисто формально, никогда вслух. Но Нил хороший лжец, и чтобы лгать — нужно хорошо чувствовать не только свои слова, но и чужие. Улавливать вибрации слов. Это невзаимно. Эндрю спрашивает его об отце, о матери, об их разводе. Эндрю знает о нем не меньше. О систематичных побоях в детстве уже изучено, о том, что его отец все еще сидит за убийство соседа. О том, что у его матери новый роман с кем-то, о каких-то мелких проблемах, которые Нил не озвучивает вслух. Но Эндрю ловит взгляды с самого детства, будто коллекционирует все, что считываются неправильными в поведении Нила. Отрешенные на мгновение, смотрящие вдаль, такие, что он начинает игру в вопросы, когда наступает его черед. Нил не глупый. Он смекалистый и хорошо умеет говорить людям то, что они хотят слышать. Он старается не подавать жестов телом о том, что что-то не так, но с Эндрю никогда не работает схема прикинуться дурачком или просто… Просто… Да ничего с ним не работает. Молчаливый и холодный Эндрю Миньярд, который узнает о том, что у него случилось. Не так, как это делают обычные люди (с теплом в глазах и распростертыми объятиями). Эндрю никогда не даст взять себя за руку и не погладит по голове. Из его уст не дождешься сладких слов, но он обязательно приготовит любимый ужин Нила, хотя Нил знает, что кухня сегодня была весь день занята без лишнего места. Нил не представляет. Разве у него была возможность не влюбиться? В эту особенную заботу. Не такую, как у остальных — Эндрю никогда не был на них похож. Нил не смотрит на это под призмой розовых очков. Он учитывает скверный характер и все возможные травмы детства. Он учитывает и никогда не делает на них скидку, потому что на такое — не накидывают проценты. И совсем ничего не может поделать с замирающим всякий раз сердцем, когда его опять — всегда не физически, но ловят за руку на лжи. Недоговорках. Чем-то еще. Когда Нил делает все, чтобы к нему не проявляли тепло. Потому что его рука слишком обжигается всякий раз, когда этим занимается тот недружелюбный мальчишка, с которым они знакомы со средней школы. — Отношения? Глупость, — Эндрю не вылезает из телефона. Он играет в какую-то футбольную игру и выглядит не слишком увлеченным, но его пальцы действуют быстро, и реагирует в первую очередь он на ворота и только потом — на Нила. — Не всегда. Она просто еще не нашла того человека, с которым у нее бы все сложилось, — Нил никогда не надевает эти самые. Розовые очки. Он разбивает сердечки-стекла с самого детства. И это совсем не означает отсутствие веры во что-то крепкое и прочное. Теплое и близкое. То, что происходит между двумя людьми. — И когда же она найдет кого-то получше фрика-наркомана? — У Элисон просто плохой вкус… Но это не значит, что все ее отношения обречены на провал. — О, маленький и глупый Нил. Любые отношения обречены на провал. Он не маленький. Не глупый. Эндрю специально делает эту дразнящую интонацию, будто общается с маленьким ребенком, и с холодом его голоса это стыкуется слишком хорошо. Нил не злится — Эндрю этого и не ожидает. Просто поддевает. — То, что у тебя хуевая семья, не значит, что у всех будет так, — это грубо. Нил знает, что это очень грубо. Что это куда-то на уровень сердца, может, глубже — в трещины на нем. Которые забинтованы как руки Эндрю — вечным траурным белым. Нил знает, что это грубо, но они всегда общались так. Это не сахарная сказка, несмотря на каждый из заботливых жестов с его стороны, с чужой стороны. Травма на травму дает плохой результат. Их реакция не исключение из правил, просто корректировка и смирение. Просто так вышло, что когда-то они пересеклись на лестничной площадке и получилось что-то, что, может быть, можно назвать дружбой. Нил никогда не звал Эндрю другом. Эндрю никогда не звал Нила. Другом, да и просто — не звал. Нил приходил сам, а обращались они по имени, по прозвищам, по издевательским словам и неприятным репликам. Взаимоотношения между ними выдавали ошибку с первой встречи. Код: «не подходи, убьет». Не убило. Пока что. — Ага, точно. Это же не тебя прикладывали по очереди оба родителя об батарею. Было. Такое было, и Нил предпочитает о таком не говорить. Эндрю предпочитает о таком вспоминать. Всякий раз, когда колкость упирается в кожу, выкидывается идентичная в чужую — взаимность. — Но у Элисон все хорошо с семьей. — Кроме того, что ее отец чуть не отказался от нее. — У всех семей бывают сложные этапы, — пожимает плечами Нил. Он не верит в то, что говорит сейчас, больше спорит из принципа. Слушает чужой голос. Вытаскивает слово за словом, словно выскребает. — Замолчи уже. Мешает играть, знает об этом. Нил замолкает, стекая по рабочему столу с домашним заданием. Этот день обозначен как тот, в который Эндрю Миньярд сказал ему прямо, что не заинтересован в отношениях. По крайней мере, не верит в их концепт. Нил собирает информацию о нем по кусочкам, как собирают алмазные мозаики. Это не хобби для расслабления, это занятие, чтобы открыть на карте потемок чужого сознания что-то новое. Другая категория деятельности. К какой бы ее отнести? Нил не знает. Он знает одновременно все и ничего об объекте, именуемом «Эндрю Миньярд». Нил знает Эндрю со средней школы. Эндрю, который ни с кем не общается, сидит на задней парте и играет в телефоне. Всегда на отлично отвечает на занятиях, если его спрашивают, не проявляет ни к кому интереса и выглядит до одури хорошо. Нил знает его любимый цвет, оттенок наушников и череду увлечений. В список последнего никогда не входили ни отношения, ни он сам. Нил знает. Знает, что это изначально плохая идея. Но не может поделать ничего с тем, что задерживает взгляд дольше, чем стоит. Что проводит времени больше, чем хотел. Что выглядит слишком заинтересованным в Эндрю, превышая цифру ноль, разумную в случае понимания ситуации с самого начала. — Мой ход, Эндрю. Так почему? Ты делал себе эти порезы. Нила не отпускала эта мысль с первого дня их игры. Того, на крыше, когда весенний ветер нежно касался кожи, и сигаретный дым впитывался в одежду. — Нет. Эндрю отвечает коротко. Он редко говорил много, но никогда не отказывался от права на вопрос. Нил не переспрашивает. Он действительно — не навязчивый. — Тогда право ходить остается за мной. Потом спрошу что-нибудь другое, — Нил говорит так, словно не будет думать об этом ближайшие несколько дней. Отмечать детали и складывать не два плюс два, посложнее. Что-то, ради чего нужно было вместо крыш ходить на математические занятия. Но что складывать? Что-то не стыкуется. координата A в наличии, координаты B — нет. Количества информации так много, но так мало для того, чтобы понять самому. Эндрю щелкает его по носу. Кажется, он впервые допускает контакт кожи. Это не переданные друг другу бутылки и не зажженные друг о друга сигареты. Другое, физическое. Действительно — впервые. — Просто не все как ты, — он делает паузу. — Понимают слово «нет». Кажется, Нил после этого перестает думать о том, чтобы сложить три слова признания в любви. Потому что B — получена. Все лежит на поверхности, но он решает уравнение только сейчас. Внимательный до деталей слишком не замечает очевидные черные пятна на белой карте. Такие не стираются. Отсутствие физического контакта и одна фраза. «Просто не все как ты понимают слово «нет». Эндрю после этого в очередной раз закуривает. А Нил — просто сидит рядом. Право хода плавно утекает из его рук в чужие, всегда перебинтованные и вечно красивые. Терпкая мечта, расплывающаяся вместе с отпечатками прошлого на этой белой карте кожи. Нил приходит к выводу: он не скажет. Не скажет, не откроет рот, будет слушать — любые «да» и всевозможные «нет». Не озвучит то, что под сердцем. С сожительством задача переходит на уровень «невозможно». Игра дальше непроходима, нужное количество очков не собрано. Очевидный проигрыш. Когда они смотрят какой-то фильм вдвоем, Нил съеживается. Это не совместный просмотр с их общей компанией, пусть и за время с детства для них не был в новизну и такой тет-а-тет досуг. Заметка: пару лет назад Нила Джостена не тяготила проблема, называемая влюбленностью. Вторая заметка: Нил Джостен более разумный, чем стоило бы, поэтому он умеет держать себя в руках и топить чувства. Нил Джостен никогда не относил себя к категории людей, которые выберут по чему-то страдать. Или по кому-то — от перестановки слагаемых сумма не меняется, как и от небольшой подмены их на одушевленное существо. Нилу было достаточно. Того, что они проводят время как сейчас. Того, что в своем странном, извращенном и совершенно непонятном для других виде, Эндрю проявляет заботу. Того, что они не озвучивают это вслух. Не называют друг друга друзьями, не вешают ярлык любых взаимоотношений. Это что-то промежуточное, что-то другое. Что-то, что на карте все еще не разблокировано; название неизвестно, покрыто мглой и заляпано смолью. — Мороженое. Передай-ка, — сухо просит Эндрю, не переводя на Нила взгляд. Будто так интересен этот фильм. Про неудачные отношения и хуевую любовь. — Слушай, разве тебе не ближе? Но ответа не следует. Упрямость накладывается на упрямость, а вредность на вредность. Побеждает Эндрю — опять, потому что Нил перетягивается через его колени на другую сторону дивана и, не касаясь ни одного участка чужого тела, достает со столика креманку. — Не подавись, — фыркает он, усаживаясь обратно на свое место. Фильм, между делом, ужасно скучен. Но Нилу достаточно и того, что его не лишают такого времяпровождения. С редкими комментариями и необходимостью терпеть чужую вредность. — Что-что ты говоришь? Что ты пытаешься скрывать? Не неси дичь, — Элисон усмехается, пока Рене что-то колдует с ее ногтями. На этой женской вечеринке Нил ощущает себя почти что лишним; но его позвали сами, поэтому он в милой пижаме, с маской на лице и с нуля граммами сопротивления. — У тебя ведь на лице написано «Я влюблен в Эндрю Миньярда». Напиши еще на футболке и надень. Тебе пойдет, — она издевается. Беззлобно. Или только немного — злобно. Такова Элисон. — Не смущай его, Элисон, — вздыхает Рене, продолжая орудовать с ножницами и спиртовыми салфетками. Это первый этап — Нил выучивает последовательность действий и знает, что убежать не получится по резко случившимся делам. Делать ногти еще долго, а, значит, все это время он будет здесь. — А что? Пора бы ему признаться, а не страдать. Постоянно ошиваются вместе, а поговорить нормально не могут. Такова Элисон. Нилу всегда казалось, что он хорош в том, чтобы что-то скрывать. Правду, семью, чувства. Может быть, это очевидно только Элисон и Рене: они проводят много времени вместе и, как и Эндрю, умеют искать правду в мелочах, даже если она запрятана подальше от их глаз. Наметанный, тот цепляется за неброские детали и приходит к выводу. Но разве это не значит очевидность и для Эндрю? Они знакомы дольше и знают друг друга — лучше. — Скажет тогда, когда захочет, — Рене всегда спокойна. Она терпима к чужим личным границам и красивым взглядом всегда висит в прострации, будто в это время копается в чужом сердце. — Так и момент упустить можно, — Элисон не соглашается, но и не сильно напорствует. Ей это просто, кажется, в сласть — упиваться чужой растерянностью. В любом случае, она точно не желает зла. В этом Нил уверен. — Разве не хочется в крепкие объятия человека, который тебе нравится? И я не только про объятия! — Только не начинай рассказывать опять про своего бойфренда и как вы целуетесь в туалете, — Нил не слишком воодушевлен, все еще фокусируя взгляд на чужих руках, увлеченных маникюром. — Завидно станет? — смеется Элисон, прикрывая глаза. Нил задумывается только в этот день: он не может представить Эндрю, который с кем-то целуется или хотя бы держится за руки. На график физической близости просто не нанесена точка «Эндрю»; ее тут не было никогда, не будет и потом, слишком увиливает она — от такого. И Нил знает. На то есть причины. Щурится, всякий раз об этом вспоминая. Найти бы того самого, кто не умеет понимать «нет». В будущем — точно найдет. Но пока он опускает эту мысль вглубь рассудка. Эндрю точно не из тех, кто способен на отношения. Эндрю точно не тот, кто нужен Нилу. Но кто тогда нужен Нилу? Ответить на этот вопрос он не может. Эндрю точно не из тех, кто будет касаться другого человека. Вывод вычислен математически: ошибок нет, быть не может, слишком много проведено на эту тему наблюдений и исследований. Ошибок нет, но когда на совместной вело-прогулке Нил падает со своего двухколесного друга, резко останавливаясь из-за решившего перебежать улицу ребенка, Эндрю протягивает ему руку. И колени, содранные, не так сильно болят. — Мне казалось, ты не даешь людям тебя трогать, — удивленно бормочет Нил, опираясь на чужую ладонь, вытягивающую его обратно на ноги. — Хорошее наблюдение, пять с плюсом, Нил, — с обычным спокойствием в глазах и ядом на языке говорит Эндрю. — Все просто, я не держу тебя за человека. Это звучало бы плохо из чужих уст, но Нил не оказывается расстроен. — Но ты меня сейчас держишь, — с издевкой улыбается он, поддевая. Тогда Эндрю расслабляет руку и отдаляется на обычную дистанцию. Тогда Нил зачеркивает свои предыдущие вычисления: Эндрю Миньярд вполне способен на прикосновения. Не к каждому. Кажется, только к нему. Особая категория Нила пока что устраивает. Он подержит свои чувства под сердцем — и дальше. Пока не разберется во всех неизученных точках на белой карте чужого сердца, пока не поймет, что из себя представляет точно объект «Эндрю Миньярд». Эндрю Миньярд, между делом, вполне осведомлен о чужих взглядах, надолго задерживающихся на нем и чужой слабости в виде него, когда позволяется больше положенного, не опуская собственные гордость и вредность. Категория «отношений» его действительно не интересует. По крайней мере, в том самом обычном людском понимании. Может быть, когда-нибудь они придут к общему знаменателю и Эндрю сам подсветит неизвестные области так интересующей Нила карты. Может быть. Может быть, идея «влюбиться в Эндрю Миньярда» обречена не на стопроцентный провал. Всего девяносто девять запятая девять. Нил не из тех людей, которые будут по чему-то страдать. Если локация «влюбленность» для Эндрю невозможна, он найдет обход. Вертлявый мальчишка.