Алгоритм хаоса

Тишина повисла тяжёлая, давящая, как перед грозой. Арсений смотрел на него — на эти зелёные глаза, горящие безумием, на хищную улыбку, растянувшую губы слишком широко, на лицо, которое он знал два года, но сейчас казалось совершенно чужим. Незнакомым. Пугающим. Мозг лихорадочно работал, мысли метались как загнанные животные, пытаясь найти выход, объяснение, хоть что-то, что имело бы смысл. Это невозможно. Антон не может... он не... это не он. Сердце колотилось так сильно, что рёбра болели от каждого удара. Дыхание сбилось, превратилось в короткие, рваные вдохи, которые не приносили облегчения. Во рту пересохло — язык прилип к нёбу, слюна не вырабатывалась, остался только металлический привкус страха. Руки дрожали. Ноги ватные, едва держали. Холодный пот выступил на лбу, на спине, пропитал футболку, заставляя ткань липнуть к коже неприятно, удушающе. И вдруг, сквозь густой туман ужаса, пробилась мысль. Абсурдная. Отчаянная. Последняя соломинка, за которую можно было ухватиться. Это шутка. Должна быть шутка. Антон не может быть серьёзен. Не может. Губы Арсения дрогнули. Уголок рта приподнялся — неуверенно, натянуто, как у марионетки с порванными нитями. Он усмехнулся. Звук вышел нервным, высоким, истеричным — совсем не похожим на его обычный смех. Больше похоже на всхлип. — Антош, — начал он, и голос дрожал, срывался на верхних нотах, но он продолжал, цепляясь за эту мысль как утопающий за обломок корабля. — Это же... это же шутка, да? Антон моргнул. Медленно. Ресницы опустились, поднялись. Наклонил голову набок, как хищная птица, изучающая добычу перед броском. — Шутка? — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус, перекатывая его на языке. — Да, — Арсений кивнул быстро, судорожно, слишком быстро, голова дёргалась вверх-вниз. — Пранк. Розыгрыш. Типа... типа месть за мою одержимость этой темой? Он попытался улыбнуться шире, хоть губы и дрожали, растрескались от того, как сильно он их кусал. — Ты решил меня напугать. Показать, каково это на самом деле. Урок... урок о том, что не надо романтизировать психопатов, да? Я понял. Правда. Урок усвоен. Голос становился увереннее, отчаяннее, слова сыпались быстрее, спотыкаясь друг о друга. — Очень реалистично, кстати. Фотографии, комната, решётки на окнах, всё это... Ты, наверное, так долго готовился. Столько времени потратил. Молодец. Очень убедительно. Я правда испугался. Он слегка оттолкнулся от стены, попытался выпрямиться, расправить плечи, вернуть хоть каплю достоинства. — Посмеялись и хватит, ладно? Ты меня действительно напугал. Серьёзно. До усрачки. Можешь гордиться. Ты выиграл. Поздравляю. Попытался протиснуться мимо Антона, сделать шаг в сторону, но тот даже не пошевелился. Стоял как скала, руки всё так же по обе стороны головы Арсения, запирая его в клетке из собственного тела. — А теперь дай пройти. Пожалуйста. Хватит. Я хочу домой. Мне... мне завтра рано вставать. В университет. Голос становился тише, неувереннее с каждым словом. — Антон, пожалуйста... Повисла тишина. Густая. Липкая. Удушающая, как вата в горле. Антон смотрел на него. Не двигался. Не моргал. Лицо абсолютно нечитаемое — как каменная маска, за которой могло скрываться что угодно. Только глаза. Глаза горели. Секунда тянулась как час. Две. Три. Четыре. Пять. Арсений чувствовал, как надежда медленно умирает в груди, сжимается, скукоживается, превращается в холодный, тяжёлый комок свинца, который тянет вниз, давит на диафрагму, не даёт дышать. Нет. Нет, пожалуйста, пусть это будет шутка. Пожалуйста, боже, пусть это будет просто шутка. Потом Антон моргнул. Брови медленно поползли вверх — удивлённо, почти комично, как в мультфильме. Рот приоткрылся. — Шутка? — повторил он тише, и в голосе прорезалось что-то похожее на искреннее изумление. — Ты... ты думаешь, это шутка? Секунда паузы. Тишины. И он рассмеялся. Сначала тихо — короткий выдох, похожий на смешок, вырвавшийся помимо воли. Потом громче. Смех разросся, заполнил комнату, отразился от стен, вернулся эхом, умножился, окружил со всех сторон, не оставляя выхода. Антон откинул голову назад, смеясь в потолок, и плечи тряслись. Руки соскользнули со стены, одна легла на живот, вторая прикрыла лицо. — О боже, — выдохнул он между приступами, голос прерывался от смеха, задыхался. — О ебаный боже, малыш. Он прижал руку ко рту, пытаясь сдержаться, но смех прорывался сквозь пальцы — безудержный, почти истеричный, граничащий с безумием. — Это так... — ещё один приступ, тело согнулось пополам, — так мило. Так наивно. Опустил голову, посмотрел на Арсения, и глаза блестели — от слёз, от восторга, от чего-то безумного и пугающего. — Ты действительно думаешь, — он вытер слезу, выступившую в уголке глаза, всё ещё посмеиваясь, плечи подрагивали, — что я потратил бы два года. Два гребаных года. На розыгрыш? На пранк? Шагнул ближе, и смех стих, превратился в тихое, довольное урчание, исходящее из глубины груди. — Что я сделал бы всё это, — широкий жест рукой на стены, на сотни фотографий, на каждую деталь комнаты, на кровать, на книги, на каждую мелочь, — ради шутки? Ради ебаного пранка? Ещё шаг, и теперь их тела почти соприкасались — Арсений чувствовал жар, исходящий от Антона, волнами накатывающий на кожу. — Малыш, если бы это была шутка, — прошептал он, наклоняясь к уху Арсения, губы почти касались раковины, дыхание щекотало, — я бы уже рассмеялся, хлопнул тебя по плечу, сказал «попался!» и отпустил. Выдержал паузу. Длинную. Тяжёлую. — Но я не смеюсь, — голос понизился, стал жёстким, как сталь. — И не отпускаю. Медленно выпрямился. Протянул руку — движение неторопливое, почти ленивое, как у человека, у которого всё время мира. Обхватил лицо Арсения ладонью — нежно, почти ласково. Кожа горячая, чуть шершавая от мозолей. Большая ладонь полностью накрыла щёку, пальцы легли на скулу. Большой палец погладил скулу — медленно, методично, вверх-вниз, вверх-вниз. Провёл под глазом, где дрожали ресницы, собирая выступившую влагу. — Это не шутка, хороший мой, — прошептал он мягко, и в голосе не было ни капли сомнения. Только абсолютная, непоколебимая уверенность. — Это реальность. Твоя новая реальность. Вторая рука легла на другую щеку, и теперь он держал лицо Арсения двумя руками, заставляя смотреть на себя. Ладони большие, тёплые, полностью обхватывающие, не давая отвернуться, спрятаться. Арсений попытался отвести взгляд, но пальцы сжались на челюсти — не больно, но настойчиво. — Смотри на меня, — приказал Антон тихо, и в голосе прорезалась сталь. И Арсений посмотрел. Не было выбора. И взгляд изменился. Мягкость исчезла, стёрлась как дым на ветру. Глаза потемнели — зелёный превратился в тёмный, почти чёрный оттенок, как омут. Зрачки расширились так сильно, что радужка превратилась в тонкое кольцо по краям. Улыбка стала шире — слишком широкой, неестественной, растягивающей рот почти до ушей. Обнажающей зубы. Белые. Ровные. Хищные. Дикой. Безумной. Пугающей до дрожи в костях. — Знаешь, что самое смешное? — прошептал Антон, и голос стал другим — низким, хриплым, вибрирующим от едва сдерживаемых эмоций, которые клокотали под поверхностью. — Самое ироничное? Он наклонился ближе, и Арсений увидел своё отражение в этих безумных глазах — маленькое, испуганное, дрожащее, жалкое. — Ты все это время читал статьи про психопатов. Изучал признаки. Симптомы. Паттерны поведения. Большие пальцы надавили на скулы — несильно, но ощутимо, оставляя белые отметины на коже, которые медленно розовели. — Поверхностное обаяние. Патологическая ложь. Отсутствие эмпатии и раскаяния. Манипуляции. Грандиозное чувство собственной важности. Импульсивность. Одержимость объектом желания. Он усмехнулся, и звук был низким, довольным, почти мурлыкающим. — И всё это время я был рядом. Прямо перед тобой. В метре от тебя. Каждый божий день. Каждую ночь. Демонстрируя каждый ебаный признак из твоих статей. Он наклонил голову, изучая лицо Арсения. — И ты не заметил, — прошептал Антон, и в голосе звучало восхищение, смешанное с насмешкой. — Ни единого раза. Даже когда все признаки были перед твоим носом. Рука скользнула с лица на шею, обхватила — не сжимая, просто лежала там, тяжёлая, горячая, напоминая о своём присутствии. — Ты искал психопата где-то там, — кивнул в сторону, — в статьях, в теориях, в своём воображении. В новостях про маньяков и серийных убийц. Прижался губами к виску Арсения, поцеловал — долго, медленно. — А он всё это время сидел напротив тебя за кухонным столом. Варил тебе кофе по утрам. Готовил завтрак. Обнимал, когда тебе было плохо. Смотрел с тобой фильмы. Засыпал на диване рядом. Тихо рассмеялся, и вибрация отдалась в коже Арсения. — Слушал, как ты взахлёб рассказываешь об очередной статье про психопатию, кивал, задавал вопросы, поддерживал разговор. Пальцы на шее сжались чуть сильнее — всё ещё не больно, но ощутимо. — Ты знаешь, как это было охуенно? — голос стал хриплым, задрожал от эмоций. — Как возбуждающе? Он отстранился, посмотрел Арсению в глаза, и взгляд был диким, горящим. — Слушать, как ты описываешь признаки, которые я демонстрирую прямо сейчас, в эту секунду? Видеть, как твои глаза загораются интересом, когда ты рассказываешь про одержимость, не замечая, что я одержим тобой до потери рассудка? Свободная рука скользнула в волосы Арсения, вцепилась — не больно, но крепко, не давая отвернуться. — Ты был так увлечён теорией, что пропустил практику прямо перед своим носом. Я был живым, дышащим учебником по психопатии, открытым на твоём столе, а ты даже страницу не перевернул. Наклонился к уху Арсения, губами коснулся раковины, и тот вздрогнул всем телом. — Я следил за тобой два года, хороший мой, — прошептал он, и голос был полон тёмного удовлетворения. — Каждый божий день. Каждую ночь. Каждую секунду, когда у меня была возможность. Прикусил мочку уха — легко, игриво, и Арсений не смог сдержать тихий испуганный звук. — Фотографировал тебя, когда ты спал. Когда переодевался. Когда принимал душ и думал, что дверь закрыта. Когда плакал в подушку после тяжёлого дня и думал, что никто не видит. Языком провёл по краю уха, вниз, к шее. — Когда ты трогал себя по ночам, — голос стал ниже, грубее, и Арсений почувствовал, как всё тело покрывается мурашками. — Думал, что ты один в комнате. Что никто не видит, как ты выгибаешься, как стонешь, как кончаешь. Зубами прихватил кожу на шее — несильно, но ощутимо, оставляя красный след. — Но я видел, малыш. Каждый раз. Стоял в темноте твоей спальни, в углу, где ты не мог заметить, и смотрел. Записывал на камеру. Сохранял каждый кадр. Рука в волосах сжалась сильнее, почти до боли, дёрнула голову назад, открывая шею. — Знаешь, как тяжело было сдерживаться? — голос задрожал, стал хриплым. — Стоять в паре метров от тебя и не наброситься? Не вжать тебя в эту кровать лицом в подушку и не трахать, пока не начнёшь кричать моё имя? Провёл языком по открытой шее — долго, медленно, от ключицы до подбородка, оставляя влажный след. — Но я ждал. Терпел. Сжимал кулаки до крови. Потому что знал — когда я заберу тебя, когда ты окажешься здесь, у меня будет вся вечность, чтобы делать с тобой всё, что захочу. Он отстранился, посмотрел в широко распахнутые, полные ужаса глаза Арсения, и улыбнулся — медленно, хищно. Большой палец провёл по нижней губе Арсения, надавил, заставляя рот приоткрыться. — Ты говорил, что хочешь встретить кого-то одержимого, — голос стал мягче, почти нежным. — Кого-то, для кого ты будешь центром вселенной. Единственным, что имеет значение. Кто будет думать только о тебе. Обхватил лицо Арсения двумя руками снова, заставил смотреть на себя, не давая спрятаться. — Ты получил именно это, малыш. С процентами. Глаза горели — диким, неконтролируемым огнём одержимости, граничащей с безумием. — Я одержим тобой. Тотально. Абсолютно. Необратимо. До потери себя. Ты моя первая мысль, когда я просыпаюсь, и последняя перед сном. Ты в каждом моём вдохе. В каждом ударе сердца. В каждой ебаной клетке моего тела. Голос задрожал, стал хриплым, надломленным от эмоций. — Два года я сдерживался. Притворялся нормальным. Милым. Хорошим другом. Безопасным. Играл роль так идеально, что ты поверил. Все поверили. Усмехнулся, и в улыбке было что-то надломленное, отчаянное. — Знаешь, как это тяжело? — голос стал тише, интимнее, и в нём прорезалась боль. — Как невыносимо? Притворяться, что ты просто мой друг, когда каждая клетка моего тела кричит — мой, моя собственность, моё? Он прижался телом к телу Арсения — полностью, от груди до бёдер, и тот почувствовал каждый сантиметр. Жар кожи через тонкую ткань одежды. Твёрдость мышц. Силу, которой он никогда не сможет противостоять. И что-то ещё. Твёрдость внизу живота Антона, упирающуюся прямо в его бедро. Арсений задохнулся. Глаза расширились до предела. Попытался отстраниться, вжаться в стену сильнее, но деваться было некуда. Он... он возбуждён. Прямо сейчас. От этого. От моего страха. — Да, малыш, — прошептал Антон, заметив реакцию, и усмехнулся хищно, обнажая зубы. — Стоит так, что джинсы давят. От того, что ты наконец здесь. В моих руках. Никуда не денешься. Бёдрами надавил вперёд, прижимая Арсения к стене сильнее, и тот не смог сдержать тихий испуганный всхлип, который вырвался из горла помимо воли. — Два года фантазий, — голос стал грубее, ниже, вибрировал от едва сдерживаемого желания. — Два ебаных года, когда я дрочил каждую ночь, представляя именно это. Тебя подо мной. Прижатого к стене. К кровати. К полу. Беспомощного. Дрожащего. Моего. Рука скользнула с лица на шею, обхватила — не сжимая, просто лежала там, тяжёлая и горячая, пульс под пальцами бился как у загнанного зверя. — Прикасаться к тебе невинно, по-дружески, когда хочется сорвать с тебя одежду и трахать, пока не потеряешь голос от криков? — продолжал он, и дыхание участилось, стало тяжёлым. — Обнимать тебя целомудренно, когда хочется вжать в ближайшую поверхность и оставить следы зубов на каждом сантиметре кожи? Свободная рука скользнула вниз, по боку Арсения, медленно, ощупывая каждый изгиб через ткань футболки. — Слушать, как ты рассказываешь о других людях, о тех, кто пытался с тобой флиртовать, приглашал куда-то, когда хочется убить каждого, кто осмеливается смотреть на тебя дольше секунды? Пальцы сжались на боку, оставляя вмятины даже через одежду. — И я убивал, малыш, — голос стал холоднее, жёстче, и Арсений почувствовал, как кровь стынет в жилах. — Что? — выдохнул он, и голос дрожал так сильно, что слово едва оформилось. Антон усмехнулся — медленно, хищно, и в улыбке не было ничего человеческого. — Те парни, которые пытались за тобой ухаживать. Которые думали, что у них есть шанс. Помнишь их? Большой палец на шее погладил пульсирующую вену — нежно, в жутком контрасте со словами. Арсений похолодел. Всё тело покрылось ледяным потом. Ноги подкосились, только стена за спиной и тело Антона спереди держали его на ногах. — Ты... — Арсений не мог дышать, слова застревали в горле. — Ты убил их? Убил? — Да, — просто ответил Антон, и в голосе не было ни капли раскаяния. — Их всех. Он сказал это так спокойно, так обыденно, будто признался, что выбросил мусор. Арсений дрожал. Весь. Не мог остановиться. Колени подгибались, дыхание сбилось, превратилось в короткие, панические всхлипы. Он убийца. Серийный убийца. Убивал людей. Из-за меня. — Всего шестеро за два года, — сказал Антон задумчиво, словно подсчитывая. — Каждый, кто пытался приблизиться к тебе слишком близко. Каждый, кто смотрел на тебя с интересом. Каждый, кто думал, что может претендовать на твоё внимание, твоё время, твоё пространство. Прижался лбом ко лбу Арсения, и дыхание смешалось — его тяжёлое, возбуждённое, и Арсения — прерывистое, панические. — Я не позволю никому забрать тебя. Никому даже прикоснуться к тому, что принадлежит мне. Они все мертвы, малыш. Каждый, кто пытался. Поцеловал кончик носа Арсения — нежно, почти невинно, в жутком контрасте со словами. — Так что да, хороший мой. Это не шутка. Это не пранк. Это не урок. Поцеловал веки, когда Арсений зажмурился, не в силах больше смотреть в эти безумные глаза. — Это реальность. Твоя новая жизнь. Со мной. Здесь. Навсегда. Губы скользнули по щеке, оставляя влажный след от слёз, которые Арсений больше не мог сдерживать. — И чем быстрее ты примешь это, — прошептал Антон, целуя вторую щеку, — тем легче тебе будет. Тем быстрее ты поймёшь, что это не тюрьма. Это дом. Твой дом. Руки скользнули с лица на плечи, погладили вверх-вниз. — Я не хочу причинять тебе боль, малыш. Никогда не хотел. Я хочу заботиться о тебе. Любить тебя. Давать тебе всё, что ты захочешь. Губы приблизились к губам Арсения, зависли в миллиметре. — Всё, кроме свободы. Эту единственную вещь я дать не могу. Потому что если ты уйдёшь, я умру. Или сойду с ума окончательно. Или убью всех вокруг, пытаясь найти тебя. Дыхание смешалось, губы почти касались. — Так что ты останешься. Здесь. Со мной. И тогда Антон поцеловал его. По-настоящему. Губы накрыли губы Арсения — жёстко, требовательно, не оставляя выбора, не спрашивая разрешения. Рука на затылке вцепилась в волосы, удерживая, не давая отвернуться. Вторая сжала челюсть, надавила, заставляя рот открыться. Арсений попытался сжать губы, не пустить, но пальцы надавили на челюсть сильнее, почти до боли, и рот открылся помимо воли. Язык проник внутрь — горячий, влажный, настойчивый. Завоёвывающий каждый миллиметр, скользящий по зубам, по нёбу, обвивающийся вокруг языка Арсения, не оставляя ничего нетронутым. Арсений попытался оттолкнуть его, упёрся руками в грудь Антона, толкнул изо всех сил, но тот даже не пошевелился. Как будто толкал бетонную стену. Мышцы под ладонями были твёрдыми, напряжёнными, непоколебимыми. Поцелуй был всепоглощающим. Грубым и нежным одновременно. Жёстким и ласковым. Антон целовал так, будто пытался поглотить Арсения целиком, забрать последний вздох, последнюю мысль, последний кусочек себя. Кусал нижнюю губу — несильно, но ощутимо. Тянул, отпускал, снова захватывал. Языком массировал, гладил, исследовал каждый уголок рта, требовал ответа, которого Арсений не давал. Тело Антона прижималось сильнее, навалилось всем весом, и Арсений почувствовал, как его ноги отрываются от пола — Антон просто поднял его, прижал к стене выше, и теперь он висел, зажатый между холодной стеной и горячим телом. Поцелуй становился жёстче, отчаяннее, безумнее. Антон целовал так, будто два года голодал и наконец получил еду. Будто умирал от жажды и нашёл воду. Звуки, которые он издавал — низкое рычание, стон, что-то среднее между удовольствием и болью. — Два года, — выдохнул он между поцелуями, не отрываясь надолго, губы скользили по губам Арсения, по подбородку, снова возвращались. — Два ебаных года я ждал этого. Снова поцеловал — глубже, грубее, язык проникал так далеко, что Арсений задыхался. — Мечтал, — ещё поцелуй, и зубы прихватили нижнюю губу, потянули. — Фантазировал. Дрочил, представляя твой вкус. Укусил сильнее, и Арсений вскрикнул в поцелуй, попытался дёрнуться, но деваться было некуда. — И ты даже лучше, — прошептал Антон хрипло, слизывая капельку крови, выступившую на укушенной губе. — Чем я представлял. Намного лучше. Поцеловал снова, и на этот раз не давал воздуха совсем. Губы плотно прижаты, язык заполняет рот, нос упирается в щёку, и дышать невозможно. Арсений забился в его руках, попытался оттолкнуться сильнее, замычал что-то отчаянное, но Антон не отпускал. Целовал, целовал, целовал, не давая вдохнуть. Лёгкие начали гореть. В глазах потемнело. Руки слабо колотили по плечам, по груди Антона, но он словно не чувствовал. Только когда Арсений начал затихать, обмякать, Антон отстранился — на сантиметр, не больше. Арсений жадно вдохнул, задышал прерывисто, хрипло, и слёзы наконец прорвались. Покатились по щекам — горячие, обильные, неостановимые. — Тихо, тихо, хороший мой, — прошептал Антон, и язык скользнул по щеке, слизывая слёзы широким, медленным движением. — Не плачь. Но слёзы только усилились, и он слизывал их методично, одну за другой, с правой щеки, с левой, языком собирая солёную влагу. — Так вкусно, — пробормотал он, и в голосе было тёмное удовлетворение. — Даже твои слёзы вкусные. Идеальные. Поцеловал мокрые глаза, веки, ресницы, слизывая всё. — Ты так красиво плачешь, малыш. Я хотел увидеть это. Так долго хотел. Арсений всхлипнул, попытался отвернуться, и в отчаянии, не думая, открыл рот и укусил. Зубы впились в нижнюю губу Антона — сильно, до крови, со всей силы, на которую был способен. Вкус меди заполнил рот. Он ждал крика, боли, что Антон отстранится, оттолкнёт его, ударит. Но вместо этого Антон застыл. Секунда тишины. А потом из его горла вырвался звук. Низкий. Гортанный. Удовлетворённый. Стон. Почти мычание, вибрирующее в груди, отдающееся в теле Арсения. — Ебать, да, — выдохнул он хрипло, и бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд, прижимая Арсения к стене сильнее. — Вот так, малыш. Кусай меня. Сопротивляйся. Руки сжали Арсения крепче — одна в волосах, вторая на бедре, почти до синяков. Арсений в ужасе разжал зубы, и кровь потекла по подбородку Антона, но тот только усмехнулся — широко, безумно, с окровавленными губами. — Ещё, — прошептал он, наклоняясь ближе. — Кусай ещё. Царапайся. Борись. Я хочу чувствовать, что ты живой, что ты здесь, что ты реагируешь на меня. И поцеловал снова — жёстче, грубее, кровь смешалась — его и Арсения, металлический вкус заполнил рот обоих. Арсений попытался вырваться, замотал головой, руками толкал, царапал, но Антон только стонал в поцелуй, прижимался сильнее. — Да, да, вот так, — бормотал он между поцелуями, дыхание сбилось, стало тяжёлым, хриплым. — Борись со мной. Показывай, что ты не сдаёшься. Рука в волосах дёрнула голову Арсения назад, открывая шею, и Антон впился в неё губами — целовал, кусал, сосал кожу, оставляя красные метки. — Моя, — шептал он между укусами. — Моя кожа. Моя шея. Моё тело. Зубы впились в место соединения шеи и плеча — сильно, почти до крови, и Арсений вскрикнул, выгнулся. — Мой крик, — продолжал Антон, слизывая место укуса. — Мой голос. Мои звуки. Вернулся к губам, поцеловал снова, и Арсений в отчаянии снова укусил — сильнее, злее, до хруста. И снова этот звук — удовлетворённое, довольное мычание, вибрирующее в груди Антона. — Блять, я так тебя хочу, — прохрипел он, и голос сорвался, стал почти нечеловеческим. — Так сильно, что готов кончить просто от этого. От твоего сопротивления. От твоих укусов. От того, что ты наконец в моих руках. Бёдра двигались теперь ритмично, прижимая Арсения к стене, и член Антона упирался прямо между его ног, и каждое движение вызывало трение. — Но не сейчас, — прошептал он, и в голосе прорезался железный самоконтроль, борющийся с желанием. — Не в первый раз. Не так. Он резко отстранился, и Арсений упал бы, если бы Антон не подхватил его, не прижал к себе. Дышал тяжело, грудь вздымалась. Лицо покраснело. Губы распухли, окровавлены. Глаза горели диким огнём, зрачки расширены почти полностью. Выглядел он безумным. Опасным. Едва контролирующим себя. — Я хочу, чтобы наш первый раз был особенным, — прошептал он хрипло, прижимая лоб ко лбу Арсения. — Когда ты будешь готов. Когда твоё тело будет просить само, даже если разум ещё сопротивляется. Поцеловал кончик носа — нежно, в жутком контрасте с тем, что было секунду назад. — А пока, — он медленно опустил Арсения на пол, придерживая, потому что ноги не держали, — я буду приучать тебя к себе. К своим прикосновениям. К своему присутствию. Обхватил лицо ладонями, вытер большими пальцами слёзы. — Ты привыкнешь, малыш. Обещаю. Станет легче. Ты поймёшь, что я не хочу причинить тебе вред. Я хочу любить тебя. Заботиться. Давать всё, что тебе нужно. Поцеловал лоб, долго, нежно. — А сейчас, — он отстранился, посмотрел в красные, опухшие от слёз глаза, — тебе нужно отдохнуть. Это был тяжёлый день. Много информации. Много эмоций. Взял Арсения за руку, потянул к кровати. — Ложись. Поспи. Я буду рядом. Всегда буду рядом.