Ждёшь, император?

Рейн не помнит, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел солнце. С тех пор как видел и ощущал в последний раз воду, кроме как капель у собственных ног. Кроме как пота и слюны, текущей порой из уголка губ, кроме как подкатывающей, но сдерживаемой каждый раз влаги в уголках глаз. Глаз, что он с трудом удерживал открытыми. Впрочем, Рейн сомневался, существуют ли вообще в этом абсурдном мире безумия и солнце, и вода. Что-то кроме бесконечного ядовито-зелённого неба и трескающихся, как песок, ландшафтов из земель и зданий разных вселённых, смешанных и поглощённых одной. Рейн сомневается, пытается анализировать. С каждой секундой думать становится всё тяжелее. Металлические кандалы выворачивают ему запястья под тяжестью собственного тела. Он едва касается пола пальцами ног, вынужденный выдерживать собственный вес, пытающийся хоть как-то дышать. У него в спине около десятка острых, зазубренных на концах лезвий, присоединённых к нему через провода, спускающихся сверху, с потолка, откуда тянутся и цепи, что, кажется, уже вывихнули ему плечи. Лезвия в его плоти острые. Достаточно острые, чтобы вызывать спазм при каждом неаккуратном движении. Острые недостаточно, чтобы задеть органы... Впрочем, тот, кто вонзает их, намеренно выбирает те места, от удара в которые пленник не сможет погибнуть. Стремясь не задеть лёгкие или почки, разве что перерезая нервы и кровяные сосуды. О, разве он позволил бы себе лишиться такой забавы, такого занимательного зрелища? Убить он ещё успеет. Кровь бежит по спине мужчины алыми каплями, смешиваясь ручьями с потом в одну багровую мясную массу, и он хрипло дышит, стараясь не потревожить старые и новые разрезы. Только его трясёт. И руки он едва чувствует. Так что... Сложно. Сложно, как дышать небольшими вздохами в попытках не ранить себя ещё больше. Тёмные, как кора старого дерева, мокрые кудри спадают на лицо и плечи, липнут ко лбу, лезут локонами в рот и глаза. Он может разве что слабо качнуть головой, но это в лучшем случае мало что изменит. В худшем — боль пронзит его вновь и ещё безжалостнее, когда напряжённые каждую секунду мышцы натянутся, а с ними и лезвия вонзятся глубже, сильнее разрезая его плоть. Сколько прошло дней с последней попытки свергнуть Хавика? Хаос воплоти. Как долго он здесь? Как давно в плену?.. Рейн может слышать за спиной тяжёлые шаги, скрип сапог с жёсткой подошвой. И тот металлический звук, который уже знает. Знает уже слишком хорошо. Который будет сниться ему в кошмарах, если он однажды выберется отсюда... Звук очередного спускающегося с потолка провода с лезвием на конце, извивающегося, подобно змее. Звук отрывистый, словно металл клокочет, животному подобно, словно шипит той же змеёй. — Ждёшь свою императрицу, император? - голос Хавика хриплый за его спиной. Он обхватывает провод у основания лезвия своими пальцами. Пальцами рук, что в частых местах лишены кожи. Что проступают плотью и венами на локтях и предплечьях. Челюсти, лишённые щёк щёлкнули в чем-то, что, предположительно, было усмешкой или сжатием губ, будто тот обычным, нормальным человеком. Но его зубы не укрытый покровом кожи. Они щёлкают так на каждом согласном звуке, воздух тихо посвистывает между ними на гласных. Кажется, после долгого его молчания можно слухом уловить тихий, короткий жуткий хруст, когда он вновь говорит. — Жди на здоровье. Дольше будешь упрямиться — дольше будем играть. По крайней мере звук это то, что даёт Рейну время на то, чтобы подготовиться к боли. Чтобы закусить внутреннюю сторону щеки, прежде чем боль пронзает его очередным слишком огромным уколом. Это и то, что мучитель слегка вжимает подушечки пальцев — или того, что от них осталось, — в желаемое место удара прежде чем вновь ранить его. Лезвие заходит в плоть ниже лопатки под небольшим углом, рядом с ещё двумя другими, идущим по контуру кости. Тихий, почти хлюпающий звук, как и скрежет и шипение проводов, кажется Рейну уже ужасающе знакомым... Высокие потолки... Зелёные тона и отблески... Орудия пыток... Сердце хаоса даже выглядело так, будто говорить умело лишь на языке боли. Мужчина рвано выдыхает лишь через пару секунд, ощущая каждый чёртов штык в своём теле, и в какой-то момент думает о том, что напоминает скорее подушечку для иголок, чем человека. — У тебя кожа хорошая, император, — Хавик не спешит. Пальцы, — пара лишённые кожи, остальные на ощупь больше подходящие на один большой шрам, — скользнули по мокрой от крови и пота спине, по тёмному покрову ткани, пару раз задерживаясь рядом с вонзёнными лезвиями, словно в размышлениях вытаскивать или вдавить глубже. Пленник не дышит в такие мгновения, просто от ощущения отвращения к чужим прикосновениям... Ну и, может быть, немного от страха. — Содрать бы. Честно говоря, Рейн не был бы сильно удивлён, если в понимании Хавика это действительно искренний комплимент. У Хавика нет щёк и большей части кожи на теле. Он выглядит как живой труп, смотрящий своими белыми глазами, которые можно было спутать со слепыми, двигающий своими нагими челюстями, которые звонко щелкают зубами о зубы, когда он говорит. Но Рейн не уроженец Мира Хаоса. Ему неприятно, даже если он понимает, что между их мировоззрениями расстояния хватило бы на небольшое, но глубокое море. Ему в своё время и температуру пережить было достижением. Во времена, когда он был учеником академии, конечно... Когда он ещё не знал свою императрицу. Когда жизнь вообще казалась куда проще. С тех времен много воды утекло. Явно больше, чем утекает, стекая ручьями по мускулам вниз, крови из его тела. — Император на цепях. Какая ирония для защитника порядка... Ты — живое доказательство, что любая иерархия — пыль. Следующий штык врезается в считанных сантиметрах от позвоночника после того, как чужие пальцы задерживаются на тёмной коже чуть дольше обычного. На миг тело Рейна напрягается и обмякает. На мгновение ему кажется, что тот задел позвонок. Или несколько... — Слышал, твоя жёнушка с сопротивлением так и сидит. - но тот не задел. Рейн ещё может вяло, но пошевелить коленями и начавшими неметь, бедными на концах пальцами. — Прохлаждается где-то в Хаосриме, завела себе новых друзей. Подумать только. Власть в бегах, в оппозиции... Другая — у меня на ладони. Разве не милый дисбаланс? - Рейн не видит, но будто чувствует, как анархист прищуривает свои белые глаза, сверля взором снежных глаз его затылок. Снова металлический звук сверху. — Не, не говори. Ты бы тоже к ним пошёл. - и ещё один штык вонзается в сантиметре от того, что заставил императора на миг обмякнуть. В этот раз Хавик даже не касается спины пленника перед этим. И это срывает с губ Рейна стон, быстро переходящий в шипение. — Ааа, ты прав... Императрица поверженного мира ищет своего суженого, помогая таким же несчастным... Эмигрантам. Как трогательно. Прям рыдать охота. Рейн дышит обкусанными губами, напрягшись плечами во внезапной неконтролируемой судороге, и едва сдерживает крик, когда кожа натягивается, и лезвия выпиваются глубже. Хавик замолкает на минуту или пару, отходя на пару шагов полюбоваться или зачем-то ещё... Впрочем, чего гадать, конечно оценить свою работу отходит. И эти крохотные, как капля из потока в роднике, перерывы, вероятно, именно то, почему Рейн ещё не сошёл с ума и не потерял сознание. — Ничего, у нас с тобой тоже есть время наиграться. - тот самый тихий хруст челюстей... Ладонь Хавика ложился ему между лопаток, в то место, что ещё, вероятно, чудом не пострадало от пытки. Ну, либо от того, что анархисту не выгодно резать его плоть именно здесь. — Не боись, император. Я тебя одного не оставлю. "Этого я и боюсь" в мыслях отвечает ему Рейн с горькой усмешкой на красных от крови губах. В жизни снова закусывает нижнюю. Металлический звук. Холодное остриё вонзается куда-то между рёбер под лёгким наклоном. Рейн держится. Рейн стоит. Другого варианта у него, собственного, и нет. Какое это уже?.. Двадцатое? От его спины ещё осталось хоть что-то, кроме фарша? Рейн не считал... Да и если бы считал, сбился бы уже со счёта. Пока он понимает лишь то, что Хавик перестал предварительно ощупывать его ребра, и точно не знает к добру ли это. Потому что, если это означает, что Хавику становится скучно... — Говорю я тебе, император, мы похожи. Воду можно влить в сосуд, и она примет его форму. Надень на человека корону — он либо раскроет свою истинную сущность, либо примет форму идеального правителя. Мужа... Тц. - челюсти Хавика щёлкнули со звуком наезжающих друг на друга пластин. — В партнерство есть порядок. Разделение ролей. Я могу предложить что-то лучше. Кажется, действительно стало... Он наклоняется к пленнику, со спины перехватив его подбородок пальцами и силой поднимая голову. Большой и указательный пальцы небрежно впились в щеки. У Рейна на миг весь мир переворачивается с ног на голову, и синие глаза с чёрными белками раскрываются шире, ресницы дёргаются. Он видит в частых местах разбитый каменный пол цитадели, её сердца. Его пыточной камеры и персонального ада. Из-за вынужденного рывка головы его тело покачивается на слабых коленях и цепи тихо звенят металлом. Если бы не чужие пальцы, впившиеся в его щёки, он бы не удержался на носках. И тогда... Скажем так, аллегория на фарш аллегорией быть перестала бы. Рейн делает лишь один резкий судорожный вдох. Хавик пахнет кровью, металлом и сладковатым гниением, от которого почти воротит. У Рейна в желудке и так ничего нет, его всё равно не стошнит, хотя глаза начинают слезиться от запаха, боли или просто отвращения. — Тебе подвластна вода, император... Но не собственная кровь. - пальцы свободной руки, лишённые кожи, вырисовывали вокруг вонзённых лезвий круги и какие-то извращённые, уродливые узоры. Когда его ногти приближались к тому или иному разрезу слишком близко, Рейн физически боролся с тем, чтобы его спина не напряглась до предела, чего Хавик, разумеется, и добивался. — Ты носишь корону. Носил. Но она не защитила даже твою кожу. Почему? Потому что весь этот «контроль» — ложь. Ты не властелин стихии. Ты её тюремщик. И себя самого. В этом мы и похожи. - рука анархиста скользнула по спины мужчины, по боку, лёгким грубым прикосновением щекоча, и властно коснулась пресса на животе, что ощущалось почти как прикосновение раскалённого железа. — Дай мне показать тебе, что будет, если открыть клетку. Что останется от императора, когда слой за слоем сойдёт всё наносное? Кто ты под этим? Может быть, нечто более... интересное? Отдайся Хаосу. Отдайся... Мне. Капля, должно быть, крови, ударившаяся о камень пола и разбившаяся об него, была слышна, как удар гонга в повисшей тиши. Рейн сквозь зубы дышит, слишком ярко ощущая чужие пальцы на низе живота. Рейну всё это так... Чуждо. Как пламя под каплями дождя. Ему бы голову отвернуть, руку анархиста оттолкнуть, вырваться из хватки. Но он только вперёд на далёкий широкий коридор с кучами, предположительно, тел, смотреть способен, стараясь не думать, что скрывает тьма. Но это только повеселить другого. Горячее, гнилое дыхание опаляет ему ухо и небольшую часть шеи, посылая предательские мурашки под багровыми разводами и среди лезвий. Ему бы самому дышать, ему бы воздухом задохнуться. Но вдох молчит не плотно сжатых губах. Ему развёрнуто не ответить. Боль пронзить грудь и всё тело. Молчать невыносимо тоже. Невыносимее... И он слегка, насколько может, поворачивает голову вбок, через вывихнутое плечо смотря на Хавика так, будто едва способен его видеть. — Я женат... - тихо, но ровно произносит он, хмуря тёмные брови. Хриплый смех этого чудища звучит и отражается от высоких стен так, что Рейн неосознанно вздрагивает. Он бы старшим богам молился бы за то, что это неосознанно движение не порвало больше его кожи, но не до этого сейчас. — Не велика беда. - говорит анархист небрежно, как будто даже весело, словно только этого ответа и ожидал, и крепче сжимает щеки его так, что кожа бледнеет, а у Рейна по инерции чуть размыкаются губы. — Рубануть твоей императрице топором по шее — и спадуд кандалы очередного порядка. Делов-то. Рейн на миг перестаёт дышать. То ли от слов, то ли от того, что анархист склоняется ниже, и его нагая грудью, тоже в частых местах оголённая до тёмно-багровой плоти, давит на лезвия, что входят в спину его глубже. — В таком случае, и я властитель хаоса. А истинная власть развращает, мой консорт-император, — острые, белые и слишком яркие на фоне его полуживого тела зубы титана резко смыкаются на мочке его уха. И это пронзает острее любого лезвия. — И мне не составит труда развратить ею тебя. Рейн не знает, как будет Тане в глаза смотреть, если они всё-таки увидятся снова... В её бездонные карие глаза. Пусть она будет как можно дальше от этого эпицентра, этой колыбели хаоса. Она и... Все, кто пережил уничтожение своего мира. *** Хрип задыхается на вдохе. Боль пронзает лёгкие и стенки трахеи, когда жёсткие поверхности давят на всё ещё кровоточащую спину, наскоро перевязанную какими-то полотнами. Назвать это бинтами у Рейна язык не повернётся. Напоминает больше... Содранную с кого-то кожу, которую мягкой, "внешней" частью пару раз обмотали вокруг его грудной клетки. Он старается убедить себя в том, что это лишь ткани этого мира или просто порванные одежды тех, кто остался лежать в этих коридорах... А не их части. Рейн который раз пытается извернуться, вывернуться, впиваясь дрожащими, бледными и, откровенно говоря, посиневшими на концах пальцами в чужие плечи, грудь, голову. Во что угодно, лишь бы оттолкнуть, отстранить от себя хоть немного, будто это поможет ему дышать свободнее. Пытается лодыжки из плена чужих пальцев вырвать. Пытается отползти на локтях по грубому камню, царапающему поясницу. У него хватает сил на то, чтобы бороться, но недостаточно, чтобы действительно сопротивляться с хоть каким-то долговременным результатом. Ещё и перекатывающиеся мышцы, будто в невеселой насмешке, посылают спазмы в кровоточащие разрезы на его спине. Может быть дело и в том, что анархист влил в него целую бутылку чего-то крепко впившись пальцами в спутанные кудри и держа голову пленника заданной, пока он не выпил всё, что не вылилось на нагие грудь и плечи, размывая багровые подтёки. Рейн стискивает зубы, чтобы не закричать, не издать ни звука. Прижимает к плотно сжатым губам тыльную сторону ладони. Как может отворачивает голову. Кудри цвета мокрой земли падают на его ногую грудь, укрывая ключицы. Но он слишком громко дышит, и знает, что его вид говорит сам за себя. Даже если он гонит эту мысль прочь куда дальше, она сверлит его разум, как дробит черепную коробку крутящийся кончик сверла. На языке всё ещё вкус гнили... И чужих зубов. Рейна стошнило бы, но в нём, похоже, даже желудочного сока не осталось. Голая, лишённая кожи щёк челюсть сжимается на его коже, на внутренней стороне бедра рядом с паховыми связками. Впивается в плоть так, будто желает откусить кусок. Зная Хавика, он бы откусил... И от этого знания совсем не легче. Тот отрывается от его плоти, удерживая ноги другого мужчины, между которыми находится, впиваясь пальцами в дрожащие, покрасневшие колени. Он дышит тяжело и хрипло, как дышат на пороге смерти больные животные, но его дыхание живое, как распространяющаяся по слабому телу инфекция. От зубов тянутся длинные багровые нити к ярким следам-полумесецам на чужой плоти. Они пересекаются взглядами. У Рейна сердце замирает, сужаются зрачки. Мёртвые глаза Хавика, белизну которых так легко спутать с трупной, спутать со слепотой, блестят слишком живым блеском, слишком человеческим возбуждением. И это выглядит так, будто то, что не должно двигаться, двигается, мыслит и ощущает, живёт полноценно. — Всё ещё ждёшь свою императрицу, император? - дыхание Хавика теперь клокочущее, рычащее, как и его голос. Зубы постукивают друг об друга с ритмом пения гиены. И между ними растягиваются и рвутся нити кровь вперемешку со слюной — его, императора крови. Это даже не насмешка. Слишком на правду похоже. Титан вытирает челюсти слишком обычным и слишком небрежным движением, так что кожа на ладонях цепляется за его зубы и отслаивается от плоти из-за силы рывка, обнажая мясо... Обнажая кость ладони. Немного крови проливается уже на грудь пленника, парой капель задевая подбородок. Анархист только руку от лица отрывает, смотрит на неё секунду и равнодушно отряхивается от клочков собственных частей. Отвратительно... Хавик похож на животное. На гиену, которой охотник сломал челюсти, разорвав кожу. Только добить не удосужился. Лучше бы сделал это. Лучше бы добил. Не потому, что измучается дичь, а потому что позже сгрызёт его семейство в отместку за изуродованную морду. Хавику, впрочем, месть в причины хаоса не нужна. У Хавика своя логика, и Рейн уже даже не пытается её понять. Хавик схож с гиеной. Челюсти, что сломали бы ему кость одним сжатием. Он рычит и чуть реже - шипит, клокотание звучит где-то в глотке. И смеётся так, что не по себе становится, что холодный пот на спине выступает. Или это от боли? Изодранная кожа — всё равно что потрёпанная шкура. Кусками её нет. На всём животе и частично на груди. Хавик похож на животное. Но ещё больше он похож на природное бедствие. Бедствие вселенских масштабов. Рейн едва успевает локоть перед собой рывком выставить, прежде чем анархист к нему резко склоняется, и челюсти, покрытые кровью обоих, щёлкают в сантиметрах от уха. Рейн дышит тяжело сквозь крепко сжатые зубы, Рейн молчать пытается, как может, даже когда капли собственной крови на мокрую щёку падают. Глаза щипет. Он ладонью второй руки отталкивает чужую голову, чужое лицо прочь. Да только скверно выходит. Пальцы Хавика ему в волосы вонзаются, путаются в нечёсаных локонах и бьют виском об камень так, что в глазах темнеет, а он давится вдохом, задыхается, пытается воздух в лёгкие набрать, и напрягает спину. И это почти заставляет кричать. Он только отчаянно стонет. — Не беси. - рычит сверху анархист и переворачивает его на грудь так, будто другой мужчина ничего не весит. Затем наваливается сверху, волос не отпуская, перебирая их меж фаланг с каким-то любопытством безумца. Его вес ощущается так, будто тяжесть всех уничтоженных титаном вселенных пленника придавила, сломать ему ребра желая, чтобы те ему в лёгкие впились острыми концами. Рейн сквозь стиснутые зубы шипит и снова отбивается, даже если это значит просто изогнуться и упереться острой частью локтя в чужую грудь, прямо в обнажённую от кожи плоть. Даже если он лягнуть того ногой попробует — и то его колени и икры всё ещё налиты тяжестью, — спина мгновенно отзовётся на этот рывок. Хуже — анархист его лодыжку вновь в оковы пальцев перехватит и челюсти на коже истерзанной сомкнет, оставляя новые следы себя, а затем дерёт так, что сухожилия пленника потянет. Рейн знает. Уже пытался. Уже потянул, если не порвал. На миг ему кажется, что что-то под его напором хрустит где-то между рёбер анархиста... Только Хавику хоть бы хны. Он рычит, как гиена, ругается последними, самыми грязными проклятьями. И снова пальцами в кудрях цвета горького шоколада путается, чтобы вновь оттянуть её за них, обнажая больше сильной шеи пленника, в которую бы впился зубами, будь действительно зверем. Но он только мышцу плеч зубами ощупывает, прижимая императора к камню сильнее. — Ну-ка, император, не кусай губы. - пальцы анархиста между челюстей его проскальзывают и давят на низкий ряд зубов. К вкусу крови мешается вкус обожжённой, ободранной плоти и той самой гнили, так что Рейну на миг кажется, что его всё-таки стошнить может. Хавик... Действительно гниёт заживо? — Давай это буду делать я. Рейн в этот момент и сам хочет его последними отчаянными словами послать, какие только знает, но собственными зубами в чужую подставленную плоть впивается, когда пальцы другой руки анархист ему в бедро вонзает. И боль тело вновь прошибает, но уже такая, будто его разрывают изнутри надвое. И как под воду. Только вода эта по ощущениям будто кожу с тебя живьём стягивает. И у неё имя того, кто сверху к его шее склоняется. Чьи зубы скрепят друг об друга с тихим, пронзающим звуком... Только можно ли винить воду в том, что она ядовита, что кислотой пропитана? Титана можно. Ногти царапают камень, выпиваются в него, ломаются с тихим хрустом, чудо кожу заодно не отрывая, и Рейн делает несколько быстрых судорожных вздохов, прежде чем закрыть, зажмурить глаза. Сейчас он как никогда желает потерять сознание. От боли, от истощения, от шока, от чего угодно, лишь бы отключиться на один лишь этот конкретный эпизод, чтобы потом не пытаться выкинуть из памяти или забыть, а даже не переживать его. С другой стороны, как будто это остановило бы Хавика. А проснуться без рук или кожи ему хочется ещё меньше... Сколько бы тот ни брал его, Рейн никогда не привыкнет к боли, к ощущению отвращения, подкатывающему к горлу каждый раз, но так и не срывающимся с губ ничем, кроме подавляемых стонов. Хавик хочет его сломать. И этого Рейн не допустит. Не может допустить. Хотя бы это. Может быть организм действительно способен восстанавливать себя, если не полностью, то частично... Но Рейн не уроженец Мира Хаоса. Его тело не может слишком многого, что для Хавика было бы даже незаметно. Неощутимо. Как случайно содранная об челюсти кожа с руки. Анархист уже вывихнул ему ногу, закидывая ту на своё плечо. Впивался лишенными кожи, либо покрытыми шрамами пальцами в шею пленника, стискивая до посинения, перекрывая доступ к кислороду, и сжимал до секунд, что оставались Рейну до потери сознания, прежде чем отпустить. Он почти сломал ему руку в локте, и сделал бы это, если бы выдержка другого мужчины не подвела, и он не закричал. Тогда анархист разжал хватку, и рука императора повисла сломанной кукольной конечностью. По крайней мере, через пару секунд он всё-таки смог в ужасе пошевелить пальцами. Хавик хочет его боли. В то же время, он не даёт ему умереть. Не калечит его до состояния беспомощности. По крайней мере пока. Может быть тело действительно способно восстанавливать себя. Но разум и гордость, к сожалению, такой функцией не обладают. Голые от кожи челюсти щёлкают над ним, когда Хавик выдыхает горячий гнилой воздух. Может быть, он бы сорвался паром, будь дыхание мужчины холодно, как у трупа, коим он и является. Рейн, чуть веки размыкая, тянет руку куда-то к потолку колыбели хаоса, будто видит что-то в редких лучах странного света. Если в этом мире существует солнце, Рейн надеется хотя бы дожить до его восхода.