Кот

Олежа очень сильно любил котов. В детстве у него было несколько кошек, видео с котами в интернете были его любимыми, а любая вещь с намёком на кошку моментально покупалась. Душнов видел кошек каждый день, на студенческом был чехол с кошкой, на телефоне стикер, а по вечерам он шел в общежитие и гладил бездомных котов, обозначая этим жестом для себя хороший конец дня.  Кошки сопровождали Олежу всю сознательную и даже не сознательную жизнь, и он радовался этой связи почти по-детски искренне, как чему-то правильному и постоянному. Если бы можно было, кошка появилась с ним в первый день его самостоятельной жизни, после 18 лет, но, к сожалению, в общаге животных не разрешали. Да, пару однокурсников хранили хомяков или морских свинок под кроватями, но кошка — совсем другое животное. Они свободные, любящие расхаживать по своим владениям, которые ещё недавно были твоими, и надменно смотреть на всех. Кошку под диван не запрячешь. Несмотря на распространённое мнение о кошачьем эгоизме, Олежа вспоминал своих первых домашних животных как очень добрых, ласковых пушистиков, которые любили спать вместе с ним под одеялом и забавно мурчали, когда им чесали спинку. Даже несмотря на свою ипохондрию, Олежа всегда останавливался перед бездомными котами, чтобы погладить их, а если времени было достаточно — заходил в магазин за кормом и тихо гладил, пока уличная кошка кушала свой обед. После таких моментов он всегда тщательно мыл руки, но вибрация от мурчания, столь приятная на ладони, дорогого стоила, особенно когда питомца дома не было уже несколько лет. Иногда Олежа ловил себя на мысли, что понимает кошек больше, чем людей. Не потому, что они проще, а скорее наоборот. Кошки никогда не притворялись. Если им было хорошо — оставались, если нет — уходили. Они не объясняли, не оправдывались, не пытались быть удобными. Кошкам плевать, если их назовут эгоистами, не потому что они не понимают человеческую речь, а потому что это правда. И этому Душнов очень хотел бы научиться у кошек. В этом была честность, к которой Олежа тянулся почти болезненно. Он хотел научиться у кошек части здорового эгоизма — той, что никогда не мешает, даже такому, как он. Но в остальных аспектах Олегсей был похож на кошку и иногда даже очень. Олежа не любил резких движений и громких голосов. Если рядом начинали суетиться, он уходил в другую комнату, надевал наушники или просто исчезал, словно растворялся в пространстве, всем своим видом показывая, что сейчас он где-то не здесь. Зато тишину ценил особенно — приглушённую музыку, лёгкий шум голосов близких, тихую атмосферу дома. К прикосновениям он относился избирательно. Не любил, когда его трогали неожиданно или слишком активно. Антон однажды хлопнул его по плечу — просто по-дружески — и почувствовал, как Олежа мгновенно напрягся, аккуратно отодвинувшись. Но если позволял — мог сидеть рядом часами, не двигаясь, будто боялся спугнуть этот момент и разрушить его даже малейшим движением. Он редко просил о близости напрямую; чаще просто оказывался рядом, делая вид, что это случайно. Еду он любил странно: мог забыть поесть, а потом съесть всё подряд; привязываться к одному блюду на недели, а после не притрагиваться к нему несколько лет; пить чай холодным, потому что отвлёкся, или кипяток, потому что терпения ждать не хватало. Он любил смотреть — на людей, на улицы, в окна напротив. Мог долго наблюдать молча, запоминая движения, интонации, привычки. Сначала ему важно было понять пространство, а уже потом, если получится, вписываться в него. Все эти привычки были похожи на повадки кошек. И, наверное, поэтому прозвище Антона прижилось и не казалось странным или вульгарным, как «малыш» или «детка». — Кот, ты чай будешь? Сначала Олежа просто выкрикнул «да» из спальни — он был слишком занят, чтобы обращать внимание на слова: писал свой диплом, помогал однокурснику дописывать его, корректировал речь Дипломатора. Но потом подумал: «Какой кот? Антон по имени не всегда верно меня называет, а тут странное прозвище». Олежа медленно вышел на кухню, сел за стол, дождался чая, стал пить, глядя на Антона и ожидая реакции. Хоть какой-нибудь — смеха там или, наоборот, доброй улыбки, — но Антон спокойно сидел в телефоне, попивая чай, улыбался с прищуром, показывал мемы. Всё как обычно, странного в поведении ничего нет. Олежа всё ещё ничего не понимал. Со временем прозвище вошло в быт, а вопросов появилось ещё больше: — Кот, ты чай будешь? — Кот, отойди, я сейчас пролью. — Эй, кот, не засыпай в машине, мы щас приедем. Антон говорил это автоматически, даже не глядя на Олежу. Олежа мог лежать на диване, свернувшись, сидеть на подоконнике или растянуться на полу — «кот» звучало всегда. Даже когда Антон был зол или уставшим, прозвище не зависело от настроение и он все равно употреблял его. — Ну ты чего разлёгся посреди комнаты, кот? — бурчал Антон. — Кот, ты опять в наушниках, я с тобой разговариваю. — Осторожно, кот, горячо. Слова вырывались на автомате: — Кот, ключи видел? — Кот, свет выключи. — Кот, ты где вообще? Олежа… привык? Да, непросто, но Звездочкин вроде не шутил. Особого смысла Антон, вроде как, не вкладывал в это прозвище, хотя для Олежи никогда ничего не бывает просто так. Он видел, что Антон почти не интересуется котами, лайки на видео ставит редко, иногда просто показывает мемы, а к собакам у него более приятные чувства. В общем, не то чтобы у Антона любимыми животными были кошки, а Олежа для него стал, почему-то, котом. А потом Душнов начал ждать этих слов. Когда Антон проходил мимо, прозвище вырывалось на автомате, и Олежа невольно улыбался, раскладываясь на диване, как кошка на солнце, и слушал, как «кот» рассыпается в воздухе, делая всё мягче и приятно лаская слух Олежи. И однажды это спокойствие столкнулось с реальностью, с которой рано или поздно должна была столкнуться: — Кот… — Чего? — уже без зазрения совести спросил Олегсей, уверенный, что это обращение. — Нет… тут кот… Олежа резко повернулся и покраснел, понимая, что обращение было не к нему, а к котёнку у двери. Они возвращались после митинга, оба запыхавшиеся, Антон весь в кровавых подтёках, но на этот раз обошлось без травм. рыжий котёнок около двери в квартиру жалобно мяукал, привлекая внимание двух молодых людей. Радостный Олежа подхватил его на руки и протянул Антону: — И правда кот! — легонько добавил: — котёнок! Антон зажмурился и… — Апчи! — Олег… убери его, у меня аллергия, — чих! — очень сильная! — чих! Олежа поставил котёнка на пол и замялся. Неловко: он поднёс главный аллерген к лицу своего ээ..друга — какой же он дурак. А потом до Олежи дошло: у Звездочкина очень сильная аллергия на кошек. Антон. Аллергия. Кошки. Антон называл Олежу «котом» каждый день. Может, для него нахождение с Душновым сродни аллергии? Тысячи вопросов теперь крутились в голове Олежи, роились там, как пчёлы в улье, и это было совсем неприятно. Милое когда-то прозвище превратилось в очень сложную дилемму. Да, да, Олегсей, тебе вечно дают непонятные имена, начиная от настоящего выдуманного имени, заканчивая своей говорящей фамилией Душнов. Теперь ещё оказывается, что кот это совсем не ласковое прозвище, а скорее клеймо. У Антона на него аллергия, для Звездочкина Олежа такой же эгоистичный как кошки, такой же глупый как кошки, такой же дурацкий как кошки.  Олежа начал перебирать все негативные аспекты кошачьего темперамента. Уже дома, когда Антон переоделся и принял таблетки от аллергии (это же насколько аллергия должна быть сильная, чтобы сразу после контакта с кошкой, даже не прямого, бежать таблетки искать), Олежа обрабатывал ему раны — их особый ритуал после вылазок. Антон зажмуривался от боли, просил подуть на рану, Олежа послушно дул. — Антон…а почему ты…ну…называешь меня котом?.. — вдруг вырвалось из уст Душнова. Он думал, как лучше сформулировать это, но из-за нервов не смог, и слова просто вылетели изо рта странной фразой. — Олег, подуй, пожалуйста… — Просто… у тебя на них аллергия, а ты называешь меня так, и я подумал… — Подуй… — Для меня это странно… такое чувство, будто у тебя на меня аллергия, и это даже не шутки… — Олег! Ай! Олежа резко вышел из своих мыслей, понял, что держал ватный диск со спиртом слишком долго — он уже был весь красный и не особо помогал смыть кровь. Душнов быстро убрал его и начал дуть на рану. Олежа не услышал предыдущие просьбы из-за того, что слишком глубоко погряз в рассуждениях, но Антон уже привык к этому, поэтому для него такое было не в первой. — Почему при такой сильной аллергии на котов ты называешь меня котом, а сам чихаешь от одного контакта с ними? — сказал Олежа более структурированно и чётко, чем в первый раз, потому что сейчас он уже обдумал свои слова и фразу, которую хотел сказать. Если быть честным, то и ответ он тоже обдумал. «Да потому что общение с тобой ощущается, как будто ты меня душишь, а я брыкаюсь». «Кот, как ты не поймёшь, что котов я ненавижу так же, как и тебя». «Глупый вопрос, Олег, да я просто имя твоё периодически забываю, а кошки — мои самые ненавистные животные». И ещё куча похожих вариаций ответов, которые Звездочкин мог бы выдать Олеже. Антон фыркнул, словно это обычное дело: — Ну да, кот как кот. Я чихаю — вот и всё. Тебе не нравится, когда я так говорю? Олежа замялся, робко смотря на Антона, потому что он ожидал явно не такого простого ответа: — Мне всё равно нравится, — сказал он тихо, будто признавался не Антону, а самому себе. Голос дрогнул, и он тут же сглотнул, но это получилось слишком громко, по его мнению, и поэтому он опять спрятал глаза в пол, ненавидя себя за эту слабость. — Но теперь я чувствую, что причиняю тебе вред одним своим существованием. Знаешь, странно, что я для тебя кот, когда в присутствии котов ты можешь задохнуться. Антон лениво потянулся, улыбаясь: — Кот, тебе точно всё не понять. Я говорю «кот», потому что ты кот. И это всё. Без драм, расслабься. Олежа непонимающе смотрел на Антона, будто ожидал продолжения, скрытого смысла, второго слоя, как обычно и происходило в жизни Олегсея, — но его не было. И от этого становилось ещё страннее. Улыбка сама расползлась по лицу — детская, неловкая, возможно, со стороны чуть глупая. Он попытался спрятать её, но не вышло. Внутри всё ещё было напряжение, липкое, как пот на ладонях. Пальцы перебирали друг друга, зацеплялись, скользили. Он машинально дотронулся до рукава толстовки, почувствовал подушечками шероховатый шов — это немного успокаивало его, придавало чувство некой реальности. Слово «кот» больше не резало слух. Оно снова легло мягко — как плед, которым мама в детстве укрывала тебя, когда ты засыпал на диване, как рука, положенная рядом, но не слишком близко. И Олежа поймал себя на том, что хочет просто сидеть так дальше. Не выяснять. Не копать, не надумывать себе кучу странных поворотов сюжета, не накручивать себе мысли из раза в раз. Просто быть рядом, слушать дыхание Антона, ощущать эту странную, необъяснимую безопасность, которую он никогда не ощущал до этого, смотреть в его глаза и не отводить взгляда ни на минуту. — Кот, может, ты выйдешь, нальёшь животному в подъезде молока или типо того? — предложил Антон. — Не гоже его ни с чем оставлять. — А?.. — потерялся Олегсей, но тут же вскочил, стряхнул невидимую грязь с худи — это его частая привычка — и побежал на кухню за молоком. Двигаясь на автомате, потому что эта кухня стала ему настолько знакомой, что Олежа уже выучил, где и что лежит, он думал, как же всё странно складывается: котёнок за стеной для Антона — «животное», что-то чужое, аллергенное и опасное; он может даже умереть из-за этого маленького комочка. А сам Олежа за пару месяцев для Антона — «кот». И от этого различия внутри разливалось тихое, тёплое чувство, которому Олежа пока не знал названия. А Антон знал. Просто пока не говорил вслух. И чувство это называлось «любовь».