Белая ворона

Тишина в классе на первом уроке была не просто отсутствием звука. Это была вакуумная, давящая пустота, исходившая от пустой парты лололошки. Дилан чувствовал ее физически, как спазм в горле. Сообщения не доходили. Ричард встретил его взгляд у выхода — без слов, оба уже знали, что идти искать. Они обыскали школу, потом выбешали во двор. Холодный ветер гнал по асфальту мусор и поземку. Искали молча, цепким, испепеляющим взглядом. Прочесали все уголки, все закоулки. За котельной, у гаражей, за спортивной площадкой. Пустота. Только ветер и нарастающая паника, сжимавшая горло Дилана стальным обручем. — Разделимся, — тихо сказал Ричард. Его лицо было каменным, но глаза бегали. — Я проверю дорогу к общежитию. Дилан кивнул, не в силах вымолвить слово. Он пошел вдоль забора, к самым глухим задворкам школы, куда даже уборщики не заглядывали. Где росли колючие кусты и валялись обломки старой мебели. Сердце стучало в висках: Ло, Ло, где ты... А в это время, в заброшенной кочегарке, что стояла в двухстах метрах от школы, было тихо. Тишина стояла густая, примирительная, как после долгой и тяжелой работы. Двое парней, одетых в темные толстовки с капюшонами, молча поправляли одежду. Один из них, с квадратной челюстью и пустыми глазами, утирал тыльной стороной ладони пот со лба. Второй, поменьше ростом, нервно облизывал губы, глядя на то, что осталось в углу, на груде старых мешков из-под цемента. Лололошка не двигался. Он лежал на боку, подогнув колени, лицом к сырой, покрытой плесенью стене. Глаза были открыты, но в них не было ничего — ни страха, ни боли, ни даже стыда. Только плоская, безжизненная гладь. Его рот был прикрыт полоской той же серой ткани, что валялась рядом. Не чтобы закричать — кричать он перестал почти сразу. А чтобы не было слышно прерывистого, хлюпающего дыхания, похожего на всхлипывания раненого зверя. Его одежда представляла собой лоскуты. Джинсы были сорваны и отброшены в другой угол вместе с порванным нижним бельем. Куртка исчезла. Водолазка, некогда белая, теперь была грязной и задрана до шеи, бессильно свисая с одного плеча. Кожа, там, где ее было видно, была испещрена marks — не просто синяками, а кровавыми ссадинами от грубого цементного пола, отпечатками пальцев на бедрах и запястьях, длинными красными полосами от ногтей. Но самые страшные свидетельства были скрыты — глубокие, пульсирующие болью внутренние повреждения, тошнотворная липкость между ног, и абсолютная, калечащая пустота в самом центре его существа, куда только что ворвалось что-то чужое, грубое и окончательное. — Го, — хрипло сказал тот, что поменьше, кивая в сторону выхода. Тот, что с квадратной челюстью, наклонился над лололошкой в последний раз. Его дыхание, пахнущее табаком и чем-то кислым, обдало холодное лицо. — Молчи, красивик. Скажешь — вернемся. И твоему Дилану кишки выпустим. Понял? Лололошка не ответил. Он не моргнул. Он уже ушел, далеко, в какую-то внутреннюю точку, где не было ни боли, ни этого голоса, ни самого себя. Они ушли, запритворив покосившуюся дверь. Прошло, наверное, минут двадцать. Может, полчаса. Время перестало иметь значение. Он лежал и смотрел в стену, ощущая, как его тело, отдельное от него, медленно заполняется ледяной тяжестью и гулом, как от удаленного взрыва. Шаги. Они раздались снаружи. Тяжелые, неспешные, намеренные. Не бег Дилана. Не быстрая поступь Ричарда. Это был другой ритм. Узнаваемый и от этого в тысячу раз более чужой. Лололошка инстинктивно сжался сильнее, вжавшись в мешки, пытаясь стать невидимым. Дверь со скрипом отворилась, впуская полосу тусклого света. — Лололошка? Голос был тихим, ровным, без тени паники или сочувствия. Он резал тишину, как лезвие. Лололошка медленно, с трудом, поднял глаза. В дверном проеме, залитый контровым светом, стоял Джон. Он не выглядел взволнованным. Он выглядел… наблюдающим. — Боже правый, — тихо произнес Джон, сделав шаг внутрь. Его взгляд скользнул по разбросанной одежде, задержался на порванном белье, наконец упал на него. В его глазах не было ужаса. Был холодный, хищный интерес. — Что они с тобой сделали? Лололошка не ответил. Он просто смотрел, его взгляд все так же был пуст. Джон подошел ближе, присел на корточки, не касаясь его. — Где Дилан? Где твой верный рыцарь? — спросил Джон, и в его голосе прозвучала едва уловимая насмешка. — Он опоздал, да? Всегда опаздывает, когда дело доходит до дела. Он снял с себя свою плотную, темную куртку. — Не смотри так. Я здесь. Я нашел тебя. Джон протянул руку, не к лицу, а к порванной водолазке. Его пальцы аккуратно стянули ткань, пытаясь прикрыть обнаженное плечо. Прикосновение было ледяным и чересчур осторожным. — Нужно тебя одеть. Нельзя, чтобы тебя видели таким. Он поднял с пола грязные, порванные джинсы, встряхнул их. Помог встать — его руки были сильными, властными, не оставлявшими выбора. Лололошка двигался, как марионетка, его тело повиновалось механически. Джон натянул на него джинсы, застегнул свою куртку поверх грязной водолазки, скрыв худобу и дрожь. — Холодно тебе, — констатировал Джон, его лицо было близко. Он смотрел прямо в пустые глаза лололошки. — Дрожишь. Ничего. Сейчас согреешься. Затем, без лишних слов, он легко подхватил его на руки, как ребенка. Лололошка безвольно обвис, голова упала ему на плечо. — Не бойся, — прошептал Джон ему в волосы, начиная двигаться к выходу. Его голос был низким, интимным. — Я тебя не отпущу. Они больше не тронут. Ты теперь под моей защитой. Понял? Только моей. Лололошка хотел сказать что-то. Протестовать? Благодарить? Его губы дрогнули, но звука не последовало. Только тихий, предательский выдох, похожий на стон. В его опустошенном сознании мелькнула обрывочная мысль: Это неправильно. Все неправильно. Джон вышел из кочегарки, неся свою ношу. Он шел не спеша, уверенно, как победитель, уносящий законный трофей. Его взгляд встретился с глазами Ричарда, который как раз выходил из-за угла школы. Ричард замер, увидев картину: Джон, несущий на руках закутанного в его куртку лололошку. — Что… — начал Ричард, его лицо исказилось. — Я нашел его, — перебил Джон, не останавливаясь. Его голос был гладким, как масло. — В кочегарке. Еле жив. Веди меня в медпункт. Быстро. Он прошел мимо, не дав Ричарду опомниться. А лололошка, прижавшись к чужой груди, чувствовал, как последние остатки его воли тают, замещаясь новой, леденящей реальностью. Его спасение пахло чужим дешевым одеколоном и победой. И было страшнее, чем всё, что случилось до этого.