Белая ворона

Комната в общежитии была тихой. Не просто тихой — вымершей. Как после взрыва, когда на секунду воцаряется абсолютная, давящая вакуумная тишина. Дилан, не находивший себе места с утра, ушёл в библиотеку за учебником, который на самом деле не был нужен. Ричард отлучился в мастерскую. Они оставили его одного, думая, что худшее позади. Что можно на час оставить его в покое. Лололошка сидел на краю своей кровати, спиной к комнате. Перед ним на тумбочке стоял телефон. Экран был чёрным. Он смотрел на своё отражение в этом чёрном стекле. Видел бледное лицо, тёмные круги под глазами, пустой взгляд. Внутри не было ничего. Ни страха, ни гнева, ни даже той привычной ледяной пустоты. Была только тишина. И решение. Кристально чистое, простое, как выверенная математическая формула. Он взял телефон. Его пальцы двигались сами, без дрожи, набирая знакомый номер. Тот, что светился в истории звонков не раз — всегда входящие. Он никогда не звонил сам. До сегодня. Связь установилась быстро. На экране появилось лицо Джона. Он был в своей комнате, на фоне аккуратных полок с книгами. Выглядел спокойным, даже слегка удивлённым. — Ло? — его голос прозвучал через динамик, слишком громко для тишины комнаты. — Что случилось? Лололошка не ответил сразу. Он смотрел в камеру. Смотрел прямо в эти глаза, которые преследовали его с детского сада, которые видели его униженным, сломленным, больным. Которые смотрели с холодным интересом, с одержимостью, с чувством собственника. — Я вижу тебя, — наконец произнёс он. Его голос был ровным, низким, без интонации. Совсем не таким, каким его знали все. Это был голос из той самой глубины, где годами копилась тишина. Джон слегка нахмурился, но в его взгляде вспыхнул привычный интерес. Игра? Новый виток? Страдание? Он приготовился слушать, анализировать, как всегда. — Что ты видишь, Ло? — Я вижу болезнь, — сказал лололошка. Он не моргал. — Я вижу гниль. Ты думал, ты меня преследовал? Ты думал, ты владел мной? Ты просто был симптомом. Самой отвратительной болезнью в моей жизни. На лице Джона дрогнула тень. Не обиды, а скорее недоумения. Это был не тот сценарий. — Ты не в себе. Успокойся. Где Дилан? — Дилан пытался лечить последствия. А я решил вырезать опухоль. Корень. — Лололошка сделал паузу. Его дыхание было ровным. Он поднял с колен тот предмет, что всё это время лежал рядом, прикрытый тканью. Старый, но отточенный до бритвенной остроты сапожный нож, взятый неделю назад в мастерской Ричарда. Лезвие холодно блеснуло в свете настольной лампы. В глазах Джона, на экране, промелькнуло мгновенное, животное понимание. И… азарт. Да. Даже сейчас. — Не делай глупостей. Положи это. Я сейчас приду. — Ты останешься там, — отрезал лололошка. В его голосе впервые появился металл. Холодная, нечеловеческая убеждённость. — Ты будешь смотреть. Ты хотел быть частью моей жизни? Стать самым важным? Получить моё внимание? Держи. Ты получишь последнее. Ты получишь мой последний взгляд, мой последний звук. И ты запомнишь его на всю свою долгую, гнилую жизнь. Он поднёс лезвие к горлу. Движение было нерезким, почти бережным. — Я тебя ненавижу, Джон. Не за то, что ты сделал. А за то, кем ты заставил меня быть. За эту пустоту. Я ненавижу тебя каждой частицей этой пустоты. И это единственное, что во мне осталось. — СТОЙ! — крикнул Джон в телефон. В его голосе впервые прорвалась не контролируемая ярость, а настоящая, дикая паника. Не из-за смерти. Из-за потери контроля. Из-за того, что его объект, его собственность, его история — уходит окончательно и бесповоротно, самостоятельно. И последнее, что он услышит, будет не его имя, произнесённое с придыханием, а ненависть. — Ло, не смей! Я приказал! Лололошка улыбнулся. Это была страшная, беззвучная гримаса, полная бесконечной усталости и окончательного освобождения. — Приказую я. Он резко, с силой, которую никто не мог предположить в его хрупком теле, провёл лезвием по горлу. На экране мелькнуло быстрое, алое движение. Звук был странным — не крик, а короткий, влажный хрип, словно рванули плотную ткань. Изображение затряслось. Телефон выпал из его ослабевающей руки, упал на пол, уперся объективом в потолок. В кадре было только белое потолочное покрытие с трещиной. Но звук шёл. Тяжёлое, клокочущее, прерывистое дыхание. Короткий, всхлипывающий звук, похожий на стон, но уже не человеческий. Потом — глухой удар о пол. И потом — тишина. Та самая, абсолютная тишина, которую он искал всю жизнь. На своём экране Джон видел только потолок. Слышал только эту тишину. Он сидел, вцепившись в свой телефон, его лицо было искажено не горем, а непоправимой, вселенской яростью. Его губы шептали одно и то же, снова и снова: — Нет. Нет. Нет. Нет. Ты не мог. Ты не имел права. Я не разрешал. Я не разрешал! А в коридоре щёлкнул замок. Дверь распахнулась. На пороге замер Дилан, с бестолковой, ненужной книгой в руках. Он вошёл, бросил книгу на свой стол, и уже собирался что-то сказать — «Ло, ты не поверишь, какую ерунду я взял» — когда его взгляд упал на пол. Сначала мозг отказался понимать. Ярко-алая лужа, растекающаяся по серому линолеуму от его кровати. Бессильно раскинутая рука. И телефон рядом, из которого доносился сдавленный, хриплый шёпот Джона: «...не разрешал...» Время для Дилана остановилось. Оно схлопнулось в одну точку — в этот ужасный, невозможный кадр. Звуки исчезли. В ушах зазвенело. Потом время рвануло вперёд с чудовищной скоростью. — НЕТ! — Это был даже не крик, а рёв, вырвавшийся из самого нутра, раздирающий горло. Он рухнул на колени, скользнув в тёплую, липкую лужу. Его руки потянулись к бледному лицу, но он боялся прикоснуться. — Ло! Ло, нет, нет, нет, что ты сделал, что ты сделал?! Он судорожно схватил телефон с пола. На экране увидел лицо Джона, искажённое злобой и паникой. И всё встало на свои места. Последний звонок. Последний свидетель. Причина. — ТЫ... — голос Дилана сорвался в немой хрип. В его глазах, полных слёз и безумия, вспыхнуло пламя такой первобытной, всепоглощающей ненависти, что, казалось, оно могло спалить мир дотла. — ЭТО ТЫ! ЭТО ТЫ ЕГО УБИЛ! На экране Джон перевёл на него свой взгляд. В его глазах ярость сменилась на что-то другое. На ледяное, торжествующее понимание. Он проиграл лололошке. Но он выиграл у Дилана. Навсегда. Он стал его вечным кошмаром, его личным дьяволом. — Он сам выбрал, — тихо, отчётливо произнёс Джон. — Он позвонил мне. А не тебе. Дилан завыл. Диким, нечеловеческим звуком. Он швырнул телефон об стену. Тот разбился вдребезги, обрывая связь, но не обрывая пытку. Он повернулся к телу, к своему Ло. Руки тряслись так, что он не мог ничего сделать. Он пытался зажать страшную рану на горле, но жизнь уже ушла. Осталась только пустота в широко открытых глазах и тишина, которую не мог нарушить даже его отчаянный рев. — Прости... — хрипел Дилан, прижимая холодное лицо к своей груди, заливаясь кровью и слезами. — Прости, что не уберёг... Прости, что не пришёл раньше... Прости... Но просить было некого. Его солнце погасло. Его мир, который вращался вокруг этого хрупкого, сломленного человека, рассыпался в прах. Осталась только пустота, боль и одно имя, выжженное в сознании ненавистью. Джон. Он поднял голову. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с кровью на руках. Но в его взгляде не было уже ничего человеческого. Только обет. Клятва, скреплённая смертью. — Я убью тебя, — прошептал он в разбитый телефон, в тишину комнаты, в бездну своего горя. — Я найду тебя. И я убью тебя. Медленно. Снаружи, в коридоре, уже слышались встревоженные голоса, бегущие шаги. Но Дилан их не слышал. Он сидел в луже крови, обнимая остывающее тело, и его душа, вместе с последним вздохом лололошки, ушла в темноту. Остался только сосуд, наполненный ядом, болью и одной-единственной целью. Месть.