Апикс

Жарко. Сон поглощает продрогшее тело до основания. Медленно, густо, будто под кожей разогревается кровь. Оно лежит неподвижно, но каждая мышца наполнена тяжёлой, тягучей патокой. Простыня влажная под лопатками, под коленями, под поясницей. Дыхание выходит через чуть приоткрытые губы, воздух кажется слишком плотным, режущим лёгкие. Сознание тонет в кошмарных грёзах. Из бредовой, горячей полудрёмы поднимается память. Хёнджин маленький. Пять лет, может, шесть. Гостиная высокая, светлая, с длинными окнами, через которые льётся дневной свет. На полированном столике у стены стоит высокая фарфоровая ваза с тонкой синей росписью. Взрослые её почти не замечают. Она стоит, кажется, с рождения двойни и ни единого раза не была замечена родителями. Хёнджин смеётся. Джеймс старше всего на пару минут, но уже ведёт себя так, будто это даёт ему право быть главным. Они сталкиваются лбами и физически, и характером. Хёнджин не желает подчиняться брату, Джеймс считает себя альфой во всех смыслах. Раз. Два. Третий приходится сильнее. Локоть Хёнджина задевает столик. Звук падения неизбежный. Керамика рассыпается чисто и звонко, словно внутри неё был спрятан хрустальный колокол. Осколки разлетаются по полу. Смех обрывается мгновенно. В дверях стоит Мария. Платье классическое, тёмное, волосы идеально собраны. Лицо неподвижно-внимательное. Она смотрит на пол, на остатки венецианской коллекционной вазы, а затем на детей. — Подними. Обращается к омеге, скрещивая руки на груди. Хёнджин сжимает пухлые губы и опускается на колени. Осколки холодные. Гладкие с одной стороны, режущие с другой. Он собирает их осторожно, маленькими пальцами, складывая в ладони. Один кусок царапает кожу. Тонкая красная линия проступает мгновенно. Тихонько шикает от жжения, но собирает дальше. Мария наблюдает. Джеймс молчит, подёргивая край рукава своей рубашки. Когда ладони наполняются белыми острыми кусочками, Хёнджин собирается идти в сторону урны. Однако строгий тон вторит совершенно противоположное: — Сожми. Хёнджин поднимает голову. Он не понимает. Она повторяет: — Сожми ладони. Молчание, ожидание. Детская наивная надежда на то, что родитель передумает. Но нет. Нет ни намека на подобное. Есть только изгибающаяся в раздражении тонкая бровь. Ребёнок подчиняется во избежание взрослого гнева. Пальцы смыкаются, глаза сжимаются от страха. Осколки врезаются в кожу. Боль приходит резко, в своём чистом проявлении. Керамика режет ладони, впивается в мягкую кожу, и кровь начинает вытекать между пальцами. Тёплая и густая. Такая… яркая. Хёнджин не плачет. Только всхлипывает тихо, неожиданно для самого себя. — Мама, — Джеймс делает шаг вперёд. Он всегда был быстрым на сочувствие. Мария кладёт руку ему на плечо. — Нет. Пусть знает, что за проступки всегда нужно нести ответственность. Эти слова предназначены не Хёнджину. Ему — ничего не предназначено, помимо наказаний. Марии, по-большому счету, всё равно на то, что толкающим был Джеймс. В детстве она не скрывала своего разочарования. Тогда ещё никто не знал, что он рецессивный омега. Это выяснится позже. Но в тот момент он был ошибкой прогноза. На ультразвуке говорили: двое альф. Два сильных наследника. Двое будущих глав. Она повторяла это каждому с тихой гордостью. Но родился он. Омега. Жалкий, ни на что не годный и слабый. Белые осколки в ладонях становятся красными. Хёнджин смотрит на них, не понимая, что именно сделал не так. Простыня наяву собирается в складки под руками, натягивается. Жар усиливается. Он уже не мягкий — полностью обволакивает, как плотное покрывало. Кожа горячая, дыхание тяжёлое. Кажется, будто даже воздух, который он втягивает, проходит через грудь слишком медленно. Предтечка поднимается изнутри, разливаясь по венам медленной волной. Мышцы становятся чувствительными, почти болезненно живыми. Под кожей всё пульсирует: кровь, нервы, дыхание. Запах собственного тела становится ярче, гуще, словно каждая клетка начинает проситься в чужие руки. В его руки. Сознание путается. Детская гостиная расплывается в горячем мареве. Мамин голос растворяется. Сжатые ладони. Острые края. И совершенно другая локация. Ему около десяти. Школьное общежитие полупустое. Большинство омег уехали домой ещё вчера. Коридоры теперь звучат странно гулко. Шаги отражаются от стен, и каждый звук кажется громче, чем должен быть. Хёнджин сидит на узкой кровати у окна. На коленях лежит телефон. Он знает расписание почти наизусть. В Швейцарии сейчас утро. Родители должны уже проснуться. Он набирает номер. Длинные гудки. Один. Два. Три. Уже собирается сбросить, когда связь наконец устанавливается. — Да? Мария звучит приглушённо, будто говорит, прикрыв трубку ладонью. Где-то рядом слышен смех. Хёнджин выпрямляется до хруста в позвонках. — Мам, привет. — Хёнджин? — звучит слегка удивлённо. — Я просто хотел… — он замолкает на секунду, подбирая слова. — Поздравить вас с Рождеством заранее. В трубке слышно, как кто-то говорит что-то Джеймсу. Его брату так беззаботно весело. Мария отвечает поспешно, почти автоматически: — Спасибо, дорогой. Отвечает так же, как ответила бы любому родственнику. — У тебя всё в порядке? — Да. Он смотрит в окно. На школьный двор, где тонкий слой снега лежит нетронутым, и до боли кусает нижнюю губу. — Просто хотел спросить… вы вернётесь до праздника? Почти незаметный выдох. — Мы задержимся ещё на несколько дней. Омега до боли прикусывает щёку изнутри, параллельно до красноты расчёсывая шею пальцами другой руки. «Это реакция психики на стресс» — вот как эту вредную привычку когда-то объяснил детский психолог. — А папа? — Хёнджин знает, что Мария не любит такие вопросы, но слепая надежда ослепляет мальчика. — Папа где-то в отеле, Хенджин. Развлекается. И, кажется, мы договорились, что ты… — на заднем плане раздаётся голос брата: — Мам, они открыли трассу! Мария приглушает трубку. Слышатся помехи. Также Хёнджин слышит смех. Чьи-то шаги. Дверь, хлопнувшую где-то рядом. — Ты же остаёшься в школе на каникулы? — Да. Он отвечает сразу. Хотя они оба знают это и без вопроса. — Это даже хорошо, — хмыкает Мария. — Там спокойнее, чем дома в праздники. Она, кажется, улыбается кому-то рядом. — У нас начинается программа. Снова голос Джеймса. — Мам! — Хороших каникул, Хёнджин. Связь обрывается резким щелчком. Телефон остаётся в его мокрой от холодного пота руке. Хёнджин сидит неподвижно. Смотрит на чёрный экран. Потом медленно кладёт его рядом. И только тогда замечает, что в комнате начинает темнеть. Сначала просто сидит. А потом вдруг чувствует, как глаза начинают жечь. Он быстро проводит ладонью по лицу, будто в нечеловеческой тревоге, что может быть замечен. Но слёзы всё равно скатываются и падают на покрывало общежитской кровати. Мозг переключается на сдающую картину. Англия встречает зиму так, как умеет только она: холодом, который проникает резкостью и сырой настойчивостью. Снег падает лениво, крупными мягкими хлопьями, и тает на каменных дорожках, превращаясь в серую влажную кашу. Хёнджин идёт по узкой улице, держа ворот пальто чуть выше. Снежинки собираются в волосах, цепляются за ресницы. Он останавливается у чужого дома, стряхивает снег с головы быстрым движением ладони. Дом небольшой. Окна светятся мягким янтарным светом, а за стеклом мелькают тени хозяев. Он нажимает на звонок. Дверь открывается сразу. На пороге появляется мать Феликса — круглое лицо, мягкие глаза, руки в муке. От неё пахнет корицей и чем-то сладким, тёплым, праздничным. — Хёнджин! — восклицает она так, будто ждала его весь вечер. Она берёт его за плечи, легко стряхивает с пальто остатки снега. — Заходи скорее, ты совсем замёрз. Густое, уютное, пахнущее выпечкой, хвоей и апельсиновой цедрой гостеприимство врезается в сердце сердобольного омеги сразу. Из гостиной доносится смех. Где-то играет тихая рождественская музыка. Феликс появляется из глубины коридора, босиком, растрёпанный. — Наконец-то! — он хватает Хёнджина за рукав и тянет внутрь. — Ты видел, сколько снега? Хёнджин улыбается. Он снимает пальто, и Феликс безустанно начинает говорить о чём-то бессвязном: о школьных экзаменах, о подарках, о том, что его отец обещал завтра утром отвезти их на каток. Где-то хлопают дверцы шкафов. Пахнет запечённым мясом. Чьи-то шаги проходят по лестнице. За ужином стол оказывается большим, шумным и удивительно тёплым. Родители Феликса сидят напротив, переглядываются, улыбаются, подливают чай. Отец Феликса — высокий, широкоплечий мужчина с седой полосой в волосах — смотрит на Хёнджина изучающе внимательно, но всё равно доброжелательно. — А твои родители? — спрашивает он между делом. — Почему ты не встречаешь Рождество дома? Вопрос звучит легко. Будто это самая естественная вещь на свете. Хёнджин поднимает взгляд. Улыбка расплывается на покрасневшем от духоты лице мгновенно. Всегда аккуратная, вежливая, идеально выученная. — Они уехали в деловую поездку, — отвечает он спокойно. — В Швейцарию. Он даже слегка пожимает плечами для правдоподобности. — Но если бы могли, они, конечно, забрали бы меня с собой. Мать Феликса сочувственно кивает. — Работа есть работа, — мягко убеждает она. — Зато у нас будет лишний гость за столом. Феликс толкает его локтем в бок. — Тебе повезло. У нас мама печёт лучшие пироги в графстве. Все смеются. Хёнджин тоже. Он радуется, что никто не замечает микросекунды, когда он опускает взгляд в тарелку. Горечь лжи проходит по горлу медленно, как слишком горячий чай. Она постоянно обжигает, Хёнджин никак к этому… не привыкнет. Потому что родители действительно в Швейцарии. Он знает это точно. Они уехали несколько дней назад, но на отдых. С Джеймсом. Тот долго уговаривал их взять Хёнджина с собой. Ходил за матерью по дому, спорил, пытался доказать, что брат не помешает. Но в конце концов разговор просто закончился твёрдым «нет». Это лишь один из таких разов. За столом продолжается весёлый гогот. Феликс что-то рассказывает о подарках. Его отец смеётся громко, легко, без сдержанности. Хёнджин слушает. И думает, что этот дом странный. Люди здесь привыкли существовать друг для друга, а не рядом. Предтечка расшатывает память. И она начинает вспыхивать кусками. Рывками.

Одиннадцать лет.

Кухня. — Ты опять плакал? Мария стоит у стола, не поднимая глаз от телефона. — Нет. — Не ври. Омега, который ревёт по каждому поводу, — это утомительно, Хёнджин. Он стоит у двери. Плечи напряжены. Пальцы сжаты в кулаки. — Я не реву по каждому поводу. Мария наконец смотрит на него. — Научись хотя бы убедительно скрывать это. — Он мой лучший друг. — Даже сейчас ты утомляешь меня! — повышает тон, хлопая по столу. — Он нам не ровня. Ты не должен был ходить в гости. Неси ответственность за свои действия. Феликс отныне — под запретом. Сцена ломается.

Двенадцать лет.

Ванная комната общежития. Тёплый пар стелется по зеркалу, превращая отражение в мутное пятно. Свет лампы желтоватый, тихо гудящий. Хёнджин стоит у раковины. Руки упираются в край. Он напевает. Ноты скользят по плитке, по стеклу, по тёплому воздуху. Мелодия простая, старая. Та самая, которую он когда-то должен был петь на школьном концерте, если бы Мария не запретила. Здесь никто не услышит. Глаза закрыты. И на мгновение кажется, что в груди становится легче. Щелчок.

Тринадцать.

Джеймс стоит у порога комнаты в родительском доме. — Хёнджин. Омега сидит на кровати, колени подтянуты к груди, спина скручена. — Уходи. — Она не должна была так говорить. Ты не бестолочь. — Уходи. — Слушай… — он запускает руку в волосы. — Она просто… — Я сказал, уходи. Голос ломается. Джеймс молчит. Потом тихо закрывает дверь. Щелчок.

Четырнадцать.

— Ты слишком эмоционален. — Я просто… — Нет. Её взгляд, наточенный специально для порезов каждой струнки нежнейшей души. — Ты просто не умеешь держать себя в руках. Щелчок.

Пятнадцать.

Ночь. Сегодня его день рождения. Родители на званом ужине в честь наследника клана. Хёнджин лежит в постели. Смотрит в потолок. Тишина.

Щелчок.

Жар в теле становится сильнее. Сон начинает мутнеть. Образы ломаются, расползаются, смешиваются друг с другом. И вдруг поднимается другой голос. Низкий. Тёплый. Бархатный. Он звучит совсем рядом, у самого уха. Так близко, что по коже бегут мурашки. — Вот так… Толчок. Где-то в глубине тела вспыхивает острая, горячая искра. — Умница. Шепот. Звонкий звук шлепков двух соприкасающихся тел. Тяжёлый, медленный толчок. Тихий, надломленный скулеж. Губы. Запах. Кожа. Руки, которые держат слишком крепко. Тепло между бёдрами вспыхивает сильнее. Такое скользкое, мокрое, тягучее, пульсирующее. — Хороший мальчик… Дыхание касается кожи. И следом новый толчок. Воздух вырывается из груди хриплым вздохом. Хёнджин распахивает глаза. Комната расплывается перед взглядом. Потолок. Тёмные стены. Сердце бьётся так быстро, что почти больно. Между бёдрами — влажно. Горячо. Тело горит. И дыхание дрожит от вожделения, которое приходит раньше, чем он успевает понять, что проснулся. Узкая полоса света из коридора лежит на полу вытянутым пятном и едва касается края кровати, оставляя остальное пространство в зыбком, тёплом сумраке. Хёнджин лежит неподвижно. Жар внутри него работает настойчиво и непредсказуемо, будто кто-то медленно крутит невидимый рычаг, то разгоняя кровь до мучительной, липкой духоты, то внезапно отпуская её, позволяя холодной дрожи прокатиться по позвоночнику. Кожа влажная, дыхание тяжёлое, и каждое движение простыни ощущается слишком остро. Альфа. Слово не формируется мыслью, оно скорее растёт изнутри вместе со странным состоянием, где тело упрямо опережает разум. Рядом тихо двигается Чан. Альфа стоит у кровати, и Хёнджин ощущает его присутствие так же отчётливо, как ощущает его терпкий аромат. Ткань мягко касается кожи. Чан вытирает его чем-то гладким, осторожным движением, почти медицинским по своей аккуратности. В осторожности нет неловкости, нет непривычности. Лишь странная, неожиданная внимательность. Всё заканчивается слишком быстро. Кристофер собирается уйти. Внутри омеги вдруг поднимается чувство, от которого делается тяжело дышать. Не страх и не обида, а что-то гораздо более унизительное, почти детское. Пустота, которая распахивается в груди, стоит только представить, что сейчас снова останешься один. Так смертельно одиноко, что омеге хочется завыть. Единым увесистым комком в тонкую, совсем юную душу камнем вниз падают возможные последствия только что принятого решения. — Ты… — почти неслышимо. Но этого достаточно. Шаги замирают. Тишина между ними становится ощутимой. Тугой, натянутой, как струна. Хёнджин сглатывает. Слова собираются нехотя, каждое приходится вытаскивать из охрипшего горла. — Ты не мог бы… — дыхание сбивается, и он невольно прижимает ладонь к груди. — Обнять меня? — глаза слезятся донельзя ощутимо. — Меня никто никогда не обнимал, кроме Джеймса. Омега понятия не имеет, зачем признается в единственной вселенской слабости человеку, которого считает первым своим недоброжелателем, главным обидчиком. Хёнджин невообразимо устал. Хёнджин необратимо сломлен прямо сейчас. Просьба такая смущённая, что складывается ощущение, будто омега попросил о невообразимо наглой вещи. В темноте тихо шуршит ткань. Пиджак скользит с плеч и падает на кресло. Чан возвращается. Матрас прогибается, когда он садится на край кровати. Некоторое время остаётся неподвижным, словно оценивает происходящее с привычной холодной рассудительностью, которая всегда стабильно держит его в равновесии. Потом его рука поднимается. Пальцы касаются волос Хёнджина и медленно проходят по прядям. Прикосновение выходит неожиданно мягким. Альфа задерживает дыхание, словно он сам удивлён тем, как легко движение получается. — Двигайся, — диктует. Хёнджин сдвигается. Чан ложится рядом. Не прижимает сразу, сначала просто устраивается на постели, тяжёлый и крепкий. Ароматный. И только спустя несколько мгновений его рука ложится на оголённое плечо Хёнджина, притягивая его ближе. Тепло чужого тела оказывается рядом. Оно простое и очень человеческое, и должно быть, именно поэтому неожиданно успокаивающее. — Совсем не обнимали? — негромко спрашивает Чан. Хёнджин дышит через раз. Они повёрнуты к друг другу. Не видно ничего, кроме очертаний чужого лица. — Нет… Омега делает медленный вдох, будто проверяя, не застрянут ли слова снова в районе гортани. Первая слеза катится вниз, прокладывая дорожку к падению. Падению самого омеги. — Для мамы я всегда был лишь ошибкой. — Хёнджин будет ненавидеть себя за эту бескорыстную честность. — И если бы не выяснилось, что я рецессивен… даже не знаю, где бы оказался сейчас. Он старается говорить спокойно, без надрыва, но само осознание того, что он попросился в руки монстра самостоятельно — выжигает внутренности. — В послушниках клана Ян. Не больше. — А для папы? Хёнджин горько усмехается. — Для папы имели значение лишь развлечения и женщины. Рука Чана на его плече чуть сжимается. Он так глубоко дышит, что Хёнджину кажется, будто его телу требуется в два раза меньше кислорода, в отличии от собственного. — Ты плакал. Хёнджин вздрагивает. Неужели… — Нет, я… — Это не вопрос. Ты плакал и хныкал. Я подумал, что ты заболел. Хёнджин закрывает глаза. Жар снова прокатывается по телу. — Это течка начинается… — шёпотом. — Первая. Мне немного страшно… и знобит. Пальцы Чана медленно скользят по его плечу, поднимаются к затылку и задерживаются в волосах. Мурашки. Настолько крупные, что омега едва не хныкает от ощущений. Так приятно. Кристофер разговаривает с ним. Кристофер слушает его. Кристофер его гладит. — Уже есть желание гнездовать? — Ещё нет. — Как не вовремя… — от альфы звучит редкая ирония, которая появляется у него только в минуты нежданного внутреннего покоя. — У нас ведь свадьба на носу. Хёнджин лежит рядом, уткнувшись виском в подушку. Жар всё ещё скользит по телу волнами. Кровь разучилась течь ровно и теперь ищет себе новый ритм. — Я предупреждал, что… — он выдыхает коротко, почти смущённо. — Не появлюсь. Чан тихо хмыкает. Смех выходит мягким, коротким, удивительно естественным для двух людей, между которыми ещё недавно стояло слишком много острых вещей. Чан был нечеловечески зол, когда вошёл в эту спальню. Однако приглядевшись и осознав, что омега пылает от температуры, внутренний зверь сменил ярость на беспокойство. Хёнджин улыбается в ответ. Впервые. Ямочка на его щеке будет единственным кадром, который будет мелькать в глазах перед смертью. Отныне и навсегда эта улыбка…. — Ты не заслуживал такого отношения от Марии. Хёнджин сглатывает так громко, что становится стыдно. Ещё немного и он… правда разревётся в крепких руках. — И от меня, наверное, тоже. Омега прикусывает губу и слегка поворачивает голову, но в темноте по-прежнему невозможно до конца различить выражение лица альфы. — Если вернуть всё назад… — голос Чана на секунду становится грубее. — Я бы сделал всё так же. Но… прости. Хёнджин моргает. Две слезинки катятся по щеке, на шею, а затем в район крепкой чужой груди. — Ты просишь прощения? — Пытаюсь. В предложении появляется едва заметная неловкость. — Получается плохо, но… пытаюсь. Хёнджин тихо выдыхает и бесповоротно дрожит. Аромат альфы заполняет каждую клеточку уязвимого организма, жар внизу отдаёт в оба бедра. — Ты такой злой. Чан тихо усмехается. — Я… наверное, да. — Ты кажешься ужасным. — Кажусь? — Да. Хёнджин медленно проводит пальцами по простыне, пытаясь ощутить прохладу, которая заставит его очнуться и оттолкнуть. Выбежать из спальни и закрыться в другой комнате. В той, до которой этот альфа никогда бы не добрался. В той, в которой он мог бы забыть… — Но Конхо любит тебя. А он вроде хороший человек, — выжимает из себя, старается звучать легко и непринуждённо. Чан тихо фыркает. — Я люблю Конхо тоже. Он правда потрясающий человек. Некоторое время они лежат молча. Напряжение внутри Хёнджина постепенно становится слабее, словно тело наконец нашло место, где можно не держаться так стойко. — Значит, ты просто ненавидишь меня? — омега сдвигается на миллиметр ближе. Ближе к нему. — Пусть будет так. Ответ настолько неоднозначный, что Хёнджин не может удержаться от последующего вопроса. — Если бы… если бы не Джеймс. Не всё это. Если бы ты просто увидел меня где-нибудь случайно… что бы ты подумал? — Что ты красивый. И что я хотел бы узнать тебя ближе. Ответ звучит спокойно, почти буднично. Сердце Хёнджина тихо ударяет в груди. Он медлит. — И… ты бы смог меня полюбить? — спрашивает он наконец. — Как любишь Конхо? Хёнджин не имеет ни малейшего понятия, зачем ему так необходим ответ на этот вопрос. Но Чан не задаёт неудобных вопросов, не просит объяснений, не требует уточнений. Лишь протяжно выдыхает, пока ладонь с волос скатывается на горящую от температуры тела скулу. — Я бы смог. И добавляет тише: — Но не так, как люблю Конхо. Иначе. Фраза созвучна с первым воем омеги. Хёнджина разрывает. Настоящий прилив приходит без предупреждения. Тело сводит резкой, животной нуждой, разрывающей нервную систему пополам. — Горит… Хёнджин резко втягивает воздух и почти сразу срывается с места, скручиваясь на простынях. — Началось? — дыхание сбивается, слова теряются. Он так наивно спрашивает это у Криса, будто ему лучше знать, что с ним происходит. Хёнджин за одно мгновение пытается сесть, потом лечь, потом снова перевернуться. Движения становятся беспорядочными, лихорадочными, тело больше не подчиняется ни одному разумному приказу. — Хёнджин. Чан реагирует мгновенно. Он ловит его прежде, чем тот успевает снова дернуться, и подтягивает к себе. Руки замыкаются вокруг его талии, локти окольцовывают тело позади, прижимая его к груди. Хёнджин дышит часто. Чан наклоняется ближе и выдыхает в его затылок, опаляя своим невообразимым ароматом. — Успокойся. Низко, ровно, почти гипнотически. — Ты не один. Хёнджин цепляется ногтями за его запястья. Он погибает от одного звучания, которое крошит его на атомы. «Ты не один». — Умоляю… — шёпот выходит надломленным. — Будь со мной осторожен. Будь со мной… Альфа ещё секунду держит его, позволяя очередной волне пройти через тело омеги, дожидаясь, пока судорога медленно отпускает мышцы. А затем бережно укладывает его обратно на подушки. Хёнджин оказывается под ним великолепным. Тёплый, растрёпанный, ещё содрогающийся. Из-за освещения лицо омеги едва различимо, но дыхание выдаёт всё: и жар, и растерянность, и вязкую жажду близости, которую тело теперь требует почти безжалостно. Чан нависает над ним, упираясь ладонью в матрас у его плеча. Изначально просто смотрит. В полумраке фигура Хёнджина кажется почти нереальной. Изящной, до безумия и нервного смеха отточенной. Волосы рассыпались по подушке, губы чуть приоткрыты, дыхание синим пламенем касается его подбородка. Сейчас в нём нет ни абсурдно наглядного вызова, ни язвительности. Открытая, такая искренняя уязвимость. Хёнджин ворочается, пытаясь найти более удобное положение. Рубашка, в которой он уснул, сбилась вверх, оголяя тонкую линию талии. Чан опускается ниже. Пальцы задерживаются там, где кожа особенно тёплая. На внутренней стороне почти мокрого бедра. Хёнджин шумно втягивает воздух. От одного прикосновения по телу проходит резкая, схожая с электричеством дрожь. — Я… — шёпот выходит глухим. Альфа наклоняется ещё ближе. Каждое движение становится медленным, почти ленивым, как будто время внутри этих четырёх стен вдруг решило течь иначе. Пальцы Чана скользят выше, омега невольно выгибается навстречу. Хёнджин выпускает стон, когда фаланга указательного пальца сдвигает свободные шорты в сторону. Ткань отодвигается, приоткрывая всю влажность. Кожа мягкая, горячая даже снаружи. Запах — манкий, зовущий, тягучий, как мёд, — заполняет собой всё пространство, подчиняя инстинкты Эти пионы… Хёнджин мечется. Не от боли и не от страха. От желания. Он зовёт Чана всем телом — каждой клеткой, каждым изгибом. Пальцы путаются в завязках и пуговицах, он так и не смог расстегнуть ни одной. — Помоги! — стон срывается с губ, сладкий, отчаянный. — Сделай что-нибудь… Он цепляется за плечи. Утыкается в шею. Намеревается прокусить и отдёргивает себя. Внутренние споры доходят до своей апогеи. — Тише-тише, — Чан повторяет это слово как мантру. Но это не для Хёнджина, а только себе. Заклинание, способное удержать от «взять и присвоить». Искусать и ворваться до охрипшего скулежа. Пальцы внутри. Ласкают мягкие стенки. Ещё вчера надрывная узость сегодня расслаблена. Благодарно принимает, затягивает, течёт и мягко обхватывает, пульсирует в такт сердцебиению. Чану хочется быстро. Хочется вжаться, вбиться в плоть. Но он обещал. Хёнджина крупно трясет. Горячей щекой прижимается к шее и умоляет: — Господи, господи, сожми… Сожми меня, мне холодно… и так жарко… двигайся же! Мгх, как же ты пахнешь… Ближе… Это всё больше напоминает пытки. Если у Хёнджина первая течка — то у Кристофера жестокая проверка на выдержку. — Тш-ш… Чан отстраняется лишь на секунду, чтобы освободить налитой кровью член, но Хёнджин уже разочарованно стонет, тянет на себя, не давая раздеться. Тело выгибается само. Хёнджин притирается, торопливо шепчет в губы: — Не хочу делиться. Альфа мой. Мой альфа. Мой самый лучший альфа. Я…подарю тебе столько щенков, только не уходи, — глаза Чана расширяются от каждой услышанной буквы. — Только не оставляй меня так… Выстрелило. Независимо от того, куда целился Хёнджин, выстрел прошел сквозь легкие и попал в самое уязвимое и защищенное. В сжатое, окольцованное железными шипами альфье сердце. — Я… здесь. Голос сбоит, но звучит неумолимо. Чан, едва держащий себя самого в уме, подчиняет запахом, взглядом, тем, как стойко, спокойно и властно двигаются его руки. Он раздевает бережно, успокаивая дрожь ладонями, освобождает от одежды. Хёнджин лежит перед ним словно божество. Статуя, вылепленная искусным художником, — совершенная в каждой линии. Его кожа пылающая, соски напряжённо розовые, просящие прикосновения. — Ближе… Укуси меня… — разводит ноги шире, демонстрируя себя без тени стеснения. В нём нет стыда. Совсем. Есть только слепое, животное «необходимо». То, что сильнее разума, сильнее гордости, сильнее всего, чему учила жизнь. Смазки так много, что она льётся, блестит в тусклом свете, манит сладким дурманящим запахом. Всё перед ним. Красивое тело. Омега, который так жаждет и просит. И его собственная погибель тоже дышит в затылок. Чан вставляет головку. С прикрытыми веками. Сразу до основания. И слышит невообразимо мелодичный стон наслаждения — длинный, наполненный, почти благодарный. Альфа чувствует, как внутри горячо, тесно. Хёнджин поглощает. Сжимается жаром вокруг и не отпускает. Движения быстрые. От напора тело Хёнджина на каждом толчке поднимается вверх, почти достигая спинки кровати. Он хватает за плечи, впивается короткими ногтями в кожу и безостановочно стонет. Громко. Неприлично. Прекрасно. — Умоляю, не останавливайся… Эти речи омеги, жар вокруг, его подчинение — всё смешивается. Чувствительность зашкаливает. Кристофер чувствует, как при каждом толчке внутри омеги всё напрягается, тисками обхватывает, немеет и сокращается. Как стоны становятся выше, как руки сжимаются сильнее, и как наконец на длинном толчке Хёнджин на вскрике кончает. Чан сбивается с ритма и переходит на зверский темп. Тёплые брызги летят на живот, на грудь и на пальцы. Тело выгибается дугой и замирает, но через секунду продолжает двигаться. Спазм оргазма ещё не отпустил, а Хёнджин уже жаждет снова. — Альфа… Хриплые просьбы омеги и аромат молодых пионов быстро подводят Чана к черте. Он кончает горячо, заполняя нутро до краёв. Мышцы вокруг ствола выпрашивающе сжимаются, вытягивая последние капли. Кристофер впервые в жизни так громко рычит от наслаждения. Падает на Хёнджина и прижимает к себе. С губ бессвязно срываются слова ласки и похвалы. Хёнджин кажется, оказывается в растерянности. Почему же та сладость, что разливалась по телу, отпустила, но не насытила? Он возится, ёрзает, пытаясь продлить удовольствие. — Но ведь это не всё? Я не смогу… Мне не хватит… — Дай мне минутку. Хёнджин прижимается, всё ещё мелко дрожа, влажный, разгорячённый, нетерпеливо гладит нежными пальцами по груди. Он возбуждён, это видно. Будто горячка течки только застигла врасплох, и он сгорает в порочных желаниях. Будто оргазма минуту назад не существовало. Чан ощущает новые ощущения. Пальцы Хёнджина проходятся пробующе по коже, обводят кубики пресса, скользят по чёрным завиткам дорожки от пупка и пробираются к пока ещё мягкому члену. Ни одни прикосновения никогда не доставляли подобные ощущения, хотя в собственном борделе он пробовал многое и многих. Кристофер сходит с ума. Хёнджин приподнимается на локте. Не смотрит и говорит будто в воздух: — Разрешишь мне попробовать? Чан не понимает, на что именно просит разрешения Хёнджин, однако омега уже облизывает пересохшие губы. Спускается, не дожидаясь разрешения. — Хёнджин… Тот уже не слышит. Смотрит на влажный, блестящий, источающий их смешанный запах член. Проводит пальцами снизу вверх по стволу. На уздечке собирает капельки смазки и спермы. Подносит к губам — и размазывает всё что собрал как помаду, а затем… мыча вставляет пальцы в свой рот. Обсасывает, закатывает глаза и пытается не задохнуться. Хёнджин облизывается, склоняется и нежно обхватывает ртом головку. Высокий стон разносится в тишине. И лишь секундой позже Чан понимает, что этот стон — его. — Блять… Наблюдать за тем, как головка исчезает между чувственными, покрытыми после прошлого раза ранками губами — это последний круг ада. Альфа чувствует мягкость прикосновений, робкие движения расслабленного языка. Хёнджин смотрит из-под ресниц — испуганной ланью, просит взглядом о похвале, о признании, что всё делает правильно. Чан зарывается ладонью в чёрные локоны и натягивает пряди. Не направляет — фиксирует. Просто держит и гладит большим пальцем висок. — Вот так, — голос низкий, хриплый. — Моя умница. Зрачки Хёнджина расширяются, заходя за радужку. От удовольствия. От того, что его хвалят за это. Он угодил. — Я — хорошая омега? — Замечательная. Он двигается старательно — лишь возбуждая, дразня. Сосёт несмело и осторожно. Облизывает и пытается насадиться чуть дальше головки, но тут же заходится в кашле, давится и отстраняется. Хёнджин скулит обиженно от неудачи. Вытирает ладонью капающую слюну. И решительно ставит ноги по обе стороны бёдер Чана. Чан очарован. Нет картины прекраснее. Резко хватает за талию, смотрит, как Хёнджин приподнимается, как направляет член в себя дрожащей рукой, как медленно насаживается. Весь мокрый, расслабленный, податливый. Вот, что имеют в виду люди, когда говорят об особенностях рецессивов. Столько раз Чан слышал, что если хоть раз провести течку с таким омегой, вкус остальных теряется. Столькие мечтали, и только у него получается испытывать это в полной мере. Вокруг члена снова тесно и влажно. Жаркое, пульсирующее нутро принимает в объятия. Омега на нём — как картина. Как искусство. Как мечта. Кожа светится в полумраке, разгорячённая, покрытая испариной и засосами. Хёнджин двигается рвано, несдержанно, сквозь удовольствие лепечет, захлёбываясь стонами: — Мой альфа… Только мой альфа… Как хорошо… Чана не хватает на долго. Он подхватывает, переворачивает, ставит на четвереньки одним уверенным движением. Хёнджин только всхлипывает от смены позиции, утыкается лбом в сбившуюся простынь и выгибается, подставляясь. Головка касается входа. Она пульсирует и блестит остатками спермы и смазки. Чан толкается плавно. Так легко, будто Хёнджин создан только для этого. Для удовольствия. Для своего альфы. Это и правда всё настойчивее мелькает на периферии: он создан для секса и для любви. Для одного альфы. Для него. Чан не сводит глаз от тела под собой. Смотрит на плавные линии спины, на лопатки, двигающиеся под кожей при каждом толчке. На бёдра, задранные вверх в идеальном ракурсе. Великолепно. Как на фото. Мысль формируется сразу гадкая, жгучая. В душе сворачивается ядовитая ревность, выползает из тёмных углов, где пряталась всё это время. Тот, кто стонет сейчас под ним, отдаётся без остатка, — хотел бы стонать не под ним. Желает того, кому отправлял эти фотографии… Движения ускоряются. Становятся резкими, напоминают удары хлыста. Хёнджин заходится в стонах. Он снова кончает — вскрикивает высоко и тонко, на грани. Струи спермы стекают на простынь, но Чану это не важно сейчас. Он набирает темп, вбивается жёстче, глубже, почти жестоко. — Как ты говорил? — сжимает челюсть до скрипа зубов. — «Только твой альфа»? Рука опускается на голову, пальцы сжимаются в волосах, он тянет на себя, заставляя подняться. Хёнджин податливо выгибается, всхлипывает, пытается что-то сказать, но Чан не даёт. — Омега тоже только мой, Хёнджин. — глубокий толчок, до упора, до скулежа. — Только мой. Толчок. Ещё. Ещё и ещё. Грубо. Резко. Неотвратимо. — Скажи, — яростно насаживая на себя, вколачивая каждым движением эту мысль в тело. — Внятно. Скажи это. Хёнджин трепыхается в его руках, жалобно скулит. Тело уже не принадлежит ему, оно принадлежит альфе. Он снова сжимается вокруг члена, выплёскивая остатки спермы — сухие спазмы, от которых темнеет в глазах. — Да! Да! Да! — кричит и стонет, снова кончая. Чан не останавливается. Удерживает темп, трахая сквозь спазмы, сквозь сопротивление дырочки, которая спазмируя сжимает и выталкивает. — Я не слышу! — рычит. — Только твой! — Хёнджин захлёбывается слезами, они текут по щекам, капают на простынь, голос срывается в хрип. — Обещаю, омега только твой… Слова не дарят облегчения. Это не то признание, которого требует эгоистичная натура Кристофера. Не то, что на самом деле нужно его внутреннему альфе. Ему нужно подтверждение вне течки. И он его получит, обязательно. Но сейчас Хёнджин расходится по швам и требует ласки. — Поцелуй, — шепчет разбито. — Как тогда… пожалуйста… Чан застывает лишь на секунду. От этих слов. От тяги и от желания. Разворачивает к себе и сжимает чужую челюсть. Смотрит на припухшие губы, так маняще приоткрытые. Большой палец ложится на подбородок, раскрывая рот шире. Омега завороженно смотрит прямо в его глаза, всхлипывая и прерывисто хватая кислород. Чан медленно приближается. А затем пускает слюну, которая стекает и соединяет их призрачной, тонкой связью друг с другом. Хёнджин послушно глотает. Нить дрожит, готовая разорваться, но Чан не дает этому шанса. Он впивается в губы. Целует жарко, жадно и глубоко. Смешивает их ароматы, феромоны и судьбы. Поцелуй долгий, язык альфы исследует чужой рот не замедляясь ни на мгновение. Ладонь спускается на шею. Но не сжимает. Для начала просто обхватывает. Клыки чешутся. Невыносимо. Шея перед носом — горячая, влажная, пахнущая потом и течкой, и им. Омега плачет и стонет, признаёт своим альфой — но ревность требует крови. Чан кусает. Глубоко. Сильнее, чем следует. Сильнее, чем нужно для метки. До вкуса солёного металла на языке. Хёнджин кричит от боли и облегчения — и сжимается вокруг члена в последнем долгом спазме. Чан наконец тоже доходит до пика. Горячо. Глубоко. Заполняя до краёв, до отказа, кончает. Всё ещё внутри, всё ещё сжимая зубы на шее, выпускает узел. Пока сцепка крепнет, он выпускает, зализывает рану языком, чувствуя, как крупно колотится под ним Хёнджин. Уже не только от течки. От всего сразу.