РУНЫ НА КОЖЕ

Тени не становятся светом, когда мы пытаемся их уничтожить. Они становятся голосом, когда мы находим в себе смелость их услышать

Луна висела над Конохой бледным, выцветшим диском. Казалось, даже небесное светило устало от той череды трагедий, что обрушились на Деревню Скрытого Листа. Она не освещала привычным серебром крыши домов и кроны деревьев, а скорее проявляла их из темноты, делая очертания призрачными, ненастоящими. Деревня спала. Или делала вид, что спит. В разрушенных кварталах, где после нападения Орочимару и деревни Песка еще не успели достроить новые здания, тишина была особенной — не мирной, а вымученной, как затаённое дыхание раненого зверя. Именно здесь, на одной из дальних, полузаброшенных тренировочных площадок, затерянной среди руин и поросших диким кустарником пустырей, Акари пыталась загнать в угол собственные мысли. Она стояла посреди расчищенного пятачка, и лунный свет выхватывал из темноты её силуэт — невысокий, но собранный, как туго сжатая пружина. Длинные волосы, выбившись из хвоста, прилипли к влажному лбу. Обычно спокойное лицо сейчас было искажено гримасой усилия и внутренней боли. Но не техники, не скорость, не силу отрабатывала она сейчас. Она била по стволу из плотного дерева, с тупой, методичной яростью, пытаясь физической усталостью задавить ту душевную, что разъедала её изнутри, точно кислота. Бум. Бум. Бум. Каждый удар отдавался глухой болью в костяшках, но она только стискивала зубы и била снова. — Думай, — шептала она сквозь зубы, нанося очередной удар. — Думай, что делать дальше. Бум. В её голове не было покоя. Там, в хаосе мыслей и воспоминаний, обрывков фраз, образы, догадки. Следы Орочимару, которые она чувствовала почти физически — как холодок на коже, как неясную угрозу, исходящую от некоторых теней в городе. Затишье Корня. Эти люди, словно вышедшие из страшной сказки, всегда появлялись бесшумно и исчезали бесследно, оставляя после себя лишь липкое чувство тревоги. Они знали о ней больше, чем говорили. Она была в этом уверена. Но тяжелее всего был взгляд Саске после их последнего разговора. Не тот холодный, полный презрения взгляд, которым он награждал Наруто после их стычек. Нет. Другой. Тяжёлый, полный невысказанного. В нём было что-то... изучающее. Бум. Бум. — Зачем он так смотрел? — прошептала она, вкладывая в удар всю свою злость на собственную неспособность понять. Столь жалобно хрустнул, просев под её кулаками ещё на пару дюймов. Пот липкой плёнкой покрывал кожу, дыхание сбилось, превратившись в короткие, хриплые выдохи, похожие на всхлипы. Она ненавидела это чувство — эту беспомощную злость, которая не находила выхода. Обычно её спасала ясность. Чёткое понимание цели: защитить, узнать, восстановить справедливость. Но сейчас цель размылась. Слишком много неизвестных. Слишком много теней. Она так увлеклась внутренней борьбой, перенося её на безответный столб, что не заметила, как в тени высокого забора, огораживающего площадку, возникла вторая фигура. Она просто ощутила чужое присутствие — то самое обострённое чувство опасности, которое вырабатывается у шиноби после первого настоящего боя. — Так и сломаешь кулаки. Бесполезно. Голос, раздавшийся из темноты, был тихим, но в ночной тишине прозвучал как удар колокола. Он заставил её вздрогнуть и резко обернуться, застыв в полуприседе, с кулаками, всё ещё сжатыми для следующего удара. Саске стоял в нескольких шагах, прислонившись плечом к деревянному столбу, подпирающему покосившуюся часть забора. Сколько он наблюдал? Лицо его было скрыто тенью, только глаза слабо поблёскивали в лунном свете — два тёмных омута, в которых отражалось холодное сияние. Акари мгновенно выпрямилась, принимая нейтральную стойку, но не расслабляясь. Сердце колотилось где-то в горле — не от испуга, от неожиданности. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, пытаясь выровнять сбившееся дыхание и убрать из голоса излишнюю резкость. Получилось не очень. Саске не ответил сразу. Он медленно перевёл взгляд с её лица на истерзанный столб, потом на её покрасневшие, сбитые кулаки. Казалось, он сканирует её, собирает данные. — Тренируюсь, — наконец произнёс он с обычной своей лаконичностью. Он коротко махнул головой в сторону тёмного леса, начинавшегося сразу за забором. — Услышал звуки. Решил посмотреть. Он сделал шаг вперёд, выйдя в полосу лунного света. На нём был простой тёмный тренировочный костюм. Волосы, эти вечно торчащие в разные стороны чёрные вихры, сейчас были слегка взъерошены сильнее обычного, как будто он и вправду долго бегал по лесу или оттачивал удары на стволах деревьев. Но в его позе, в том, как он держал плечи, не было обычной напряжённой готовности к конфликту — лишь усталое, почти апатичное наблюдение. — Ты сейчас не просто тренируешься, — констатировал он, и это прозвучало не как вопрос. — Ты злишься. Акари выпрямилась окончательно, снимая пропитанные потом напульсники и разминая затёкшие запястья. Она почувствовала внезапный укол стыда — её застали врасплох, в минуту слабости. — У всех бывает, — пожала она плечами, отводя взгляд куда-то в сторону, на груду строительного мусора у забора. Только бы не смотреть в эти его глаза. — На кого? Вопрос был прямым, как удар куная. Без уверток, без светской вежливости. Она снова пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает раздражение. На него? На себя? На ситуацию? — На ситуацию, — сказала она наконец. — На себя. На всё сразу. — Она помолчала, чувствуя неловкость от того, что приходится объяснять свои чувства, особенно ему. — Тоже не спишь? — Не спалось, — отрезал он, но в его голосе не было прежнего высокомерия, с которым он обычно вешал ярлыки на Наруто. Была просто усталая констатация факта. Он подошёл к другому столбу, стоящему чуть поодаль, и машинально пнул его ногой. Саске даже не посмотрел на него. Его взгляд снова вернулся к Акари. — Продолжишь тренировку? Она посмотрела на него, потом на свои саднящие кулаки. Мысль остаться одной, продолжить этот бессмысленный бой с тенью, больше не казалась привлекательной. Одиночество сейчас только подпитывало ту червоточину сомнений и злости, что копошилась в мыслях. — Да, — сказала она, принимая решение. — Но уже не одна. — Она кивнула подбородком на истерзанный столб, похожий на жертву пыток. — Давай спарринг. Без техник. Только тайдзюцу. Саске удивлённо приподнял одну бровь. Его взгляд скользнул по её фигуре, оценивая. Он явно не ожидал такого предложения. Он помнил их бой – трое против нее. Тогда она вынесла их слишком быстро. Он медленно кивнул. — Давай. В этом коротком слове не было энтузиазма. Скорее, принятие вызова. И любопытство. Они не стали занимать какие-то особые стойки, не обменивались церемонными поклонами. Какой в этом смысл между шиноби, которые и так знают, что каждый шаг может стать последним? Они просто заняли позиции на противоположных концах расчищенного пятака, примяли ногами утрамбованную землю. И началось. Первые минуты были осторожной, почти ленивой разведкой. Они двигались по кругу, сокращая и увеличивая дистанцию, обмениваясь короткими, пробными выпадами. Саске, как всегда, был быстр и резок. Его стиль — это чистое нападение, постоянное давление, попытка сломать оборону соперника серией жёстких, филигранно точных ударов. Он не бил просто так — каждый его удар нёс угрозу, был нацелен в уязвимую точку: в горло, в солнечное сплетение, в висок. Акари же, наоборот, держалась на глухой защите. Она не пыталась пересилить — она пыталась перехитрить. Уклонялась, ставила блоки, уходила с линии атаки, читая ритм его движений не столько глазами, сколько кожей, интуицией, опытом бесчисленных спаррингов с куда более сильными противниками в Корне. "Он быстр. Очень быстр", — пронеслось в голове Акари, когда кулак Саске просвистел в дюйме от её виска. Она качнулась назад, пропуская удар, и тут же ответила резким выпадом ногой в корпус. Он легко блокировал предплечьем. — "Но его атаки слишком линейны. Слишком...предсказуемы. Он хочет не просто победить, он хочет сокрушить. Эмоции застилают глаза". Саске же, парируя её удар, поймал себя на другой мысли. Она двигалась странно. Не так, как Наруто, который прёт напролом, полагаясь на грубую силу и упрямство. И не так, как Сакура, которая всё ещё слишком часто думает, прежде чем ударить. Акари двигалась, как вода. Её уклонения были экономными, минимальными. Она словно знала, куда он ударит, за мгновение до того, как он сам это осознавал. "Это опыт", — мелькнуло в его сознании, когда ему пришлось сделать шаг назад, уходя от её подсечки. — "Не академический, как у нас в академии. Настоящий. Боевой." Постепенно осторожность сменилась нарастающей интенсивностью. Движения становились жёстче, быстрее, злее. Они уже не думали о технике в чистом виде — работали тела, натренированные годами изнурительных тренировок и реальных боёв, работали инстинкты, отточенные до бритвенной остроты. Саске сделал ложный замах, заставив её поднять блок, и тут же ушёл вниз, пытаясь провести подсечку. Акари, предугадав это, подпрыгнула и в прыжке сама попыталась достать его коленом. Он уклонился, но потерял равновесие на долю секунды. Этого мгновения ей хватило, чтобы сократить дистанцию и врезать ему локтем в солнечное сплетение. Удар пришёлся не в полную силу — Саске успел частично уйти корпусом, смягчив удар, — но дыхание на миг перехватило у обоих. У него — от боли, у неё — от осознания, что она достала Учиха. Он разозлился. Это было видно по тому, как хищно сузились его глаза, как напряглась каждая мышца. Он перестал сдерживаться. Серия ударов, которую он обрушил на неё, была подобна шквалу. Руки, ноги — всё работало в едином, смертоносном ритме. Блоки Акари затрещали. Она принимала удары на предплечья, на голени, уклонялась, но один, особенно сильный удар ногой с разворота, пришёлся ей по касательной в плечо. Резкая боль пронзила руку, но она стиснула зубы, не позволяя себе даже вскрикнуть. Отступила на шаг, восстанавливая дистанцию. "Злится. Хорошо", — подумала она, встряхивая онемевшей рукой. — "Злость делает его сильнее, но и слепее". И она решила рискнуть. Вместо того чтобы отступать дальше, она шагнула вперёд, прямо в зону поражения, навстречу его следующему удару. Саске, уже занёсший кулак для прямого удара в лицо, на долю секунды опешил от такой наглости. Это решило всё. Она ушла корпусом вниз, пропуская его кулак над своей головой, и в тот же миг врезалась плечом ему в грудь, сбивая центр тяжести. Он не удержался и начал заваливаться назад, но даже в падении не растерялся — сгруппировался и, уже лёжа на спине, выбросил ногу вверх, пытаясь достать её подбородок. Акари отшатнулась, и в этот момент он резко подсек её опорную ногу своей второй ногой. Она с глухим стуком рухнула на спину, выбив из лёгких весь воздух. Удар был жёстким. Земля больно впечаталась в лопатки. Но прежде чем Саске, уже переворачивающийся, чтобы зафиксировать преимущество, успел навалиться сверху, она резко сгруппировалась, сделала мостик, используя инерцию его же движения, и, оттолкнувшись от земли, нанесла удар пяткой снизу вверх. Он отпрыгнул, но поздно. Удар пришёлся ему в левый бок, под рёбра, заставив его скривиться и с шипением выдохнуть сквозь зубы. Они разошлись, тяжело дыша. Никто не был всерьёз травмирован, но синяки и ссадины гарантированы. На губе Акари выступила капля крови — она прикусила её при падении. Саске одной рукой придерживал ушибленный бок, второй утирая выступивший на лбу пот. Оба стояли друг напротив друга, и воздух между ними, казалось, вибрировал от выплеснутой энергии. — Неплохо, — выдохнул Саске, и в его голосе, против его воли, прозвучало что-то, очень похожее на уважение. Настоящее, не на словах. Он смотрел на неё так, будто видел в первый раз. — Тебя ведь этому Шисуи научил? Это не академический стиль. — Ты тоже, — отозвалась она, поднимаясь и отряхивая прилипшую к вспотевшей спине землю и траву. Усталость накрывала приятной, тяжёлой волной, вытесняя мутную злость. Мысли наконец утихли, уступив место простому физическому существованию — жжению в мышцах, стуку сердца, солёному вкусу пота и крови на губе. Вопрос Саске повис в воздухе. Она не ответила, просто пожала плечами. Они молча опустились на землю у того же забора, спиной к прохладным, чуть шершавым доскам. Не рядом, но и не далеко. Достаточно, чтобы чувствовать присутствие другого живого существа, разделяющего эту ночную тишину и эту честную усталость. Расстояние было символическим — граница, которую они оба неосознанно соблюдали. Саске сидел, вытянув ноги и откинув голову назад, глядя на небо. Акари поджала колени к груди, обхватила их руками и уткнулась подбородком, тоже глядя вверх. Луна всё так же холодно взирала на них. — Он всё равно объявится, — вдруг сказал Саске, глядя на свои сбитые костяшки. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Орочимару. Ты же понимаешь. — Понимаю, — ответила Акари, не меняя позы. — И когда он придёт... я должен быть готов. — К чему? — спросила она. Голос её был тих, но в ночной тишине каждое слово падало чётко, как капли воды в пустоту. — К тому, чтобы остаться его целью? Или к тому, чтобы убить его? Саске резко повернул голову к ней. В его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Чтобы стать сильнее. Сильнее его. Сильнее всех. Чтобы больше никогда не чувствовать ту слабость. Чтобы дойти до Итачи и... — он замолчал, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — И что? — её голос прозвучал ещё тише. — Убьёшь его. И тогда что? Вся твоя боль, вся ярость, вся жизнь, которую ты положил на это... она куда денется? Испарится? Или просто останется дырой, которую нечем будет заполнить? Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря. Она видела это. Видела, как её слова, словно камни, падают в тёмную гладь его души, поднимая муть со дна. — Ты не понимаешь! — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Он должен заплатить! Он забрал всё! Каждый день, каждую ночь я вижу это! Их лица! Кровь! Этот запах... — Он замолчал, сглатывая. — Это не закончится, пока он не умрет! Акари молчала, давая ему выговориться. Она понимала эту боль. Не так, как он, но понимала. У неё тоже были лица, которые являлись по ночам. — А если плата не принесёт облегчения? — она наконец повернула голову и посмотрела прямо в его горящие глаза. — Если после этого станет только пусто? Если ты убьёшь его, а боль останется? Ты думал об этом? Или ты настолько запер себя в одной этой мысли, что разучился видеть что-либо ещё? — Что ещё я должен видеть?! — он почти зашипел, подаваясь в её сторону, но не вставая. — Весёлую жизнь? — Он горько усмехнулся. — Моя жизнь закончилась в ту ночь. Всё, что осталось — это месть. — И те, кто рядом сейчас, — сказала Акари, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжалось от его отчаянной злости. — Они не считаются? Наруто, который лезет из кожи вон, чтобы ты признал его. Сакура, которая смотрит на тебя, как на единственный смысл. Какаши, который... который старается, как может. Разве их присутствие ничего не значит? Разве рядом с ними ты не чувствуешь хотя бы на секунду, что можешь перевести дух? Что мир не состоит сплошь из той ночи? Саске смотрел на неё, и она видела, как её слова пробивают брешь в его броне. В его глазах плескалась целая гамма чувств, которые он так тщательно прятал за маской безразличия. Гнев — на неё за то, что смеет говорить такое. Обида — на правду, которая была в её словах. И... растерянность. Потому что она затронула то, что он запрещал себе чувствовать. Надежду. — Они... здесь, — с трудом выдавил он, и в его голосе не было уже прежней уверенности. — Но это не меняет того, что было. Не отменяет того, что должно произойти. — А я? — вдруг спросила она, и сама удивилась тому, как легко эти слова сорвались с губ. Он замер. Весь. Даже дыхание, казалось, остановилось. — Почему ты не назвала себя изначальной? — его вопрос прозвучал тихо, но с какой-то новой, пронзительной интонацией. В ней слышалось не просто любопытство. Что-то большее. Что-то, чему он и сам не мог подобрать названия. Акари почувствовала, как жар приливает к щекам, и была благодарна темноте, которая скрывала этот румянец. Она отвела взгляд, снова уставившись в равнодушные звёзды. — Потому что я... я часть той же тени, что и ты, — тихо сказала она. — Моё присутствие — не передышка. Оно напоминание. О другом. О том, что нас связывает. О Шисуи. Имя повисло в воздухе, тяжёлое, как камень на груди. Она не планировала говорить об этом. Ни с кем. Но ночь, усталость, этот странный, выматывающий бой и эта хрупкая, почти невозможная откровенность, возникшая между ними, сделали своё дело. Стены рухнули. — Он говорил об Итачи, — продолжила она, глядя куда-то вдаль, сквозь забор, сквозь руины, сквозь время. Она будто видела не звёзды, а прошлое. Тёплый вечер, улыбку Шисуи, его спокойный, чуть грустный голос. — Задолго до всего. Говорил, что в Итачи слишком много тишины. Что он носит в себе бурю, которую никто не видит. Шисуи пытался до него достучаться. Пытался быть мостом. Но... — она горько усмехнулась уголком губ, — некоторые пропасти слишком широки. — Он был его другом, — прошептал Саске. В его голосе не было вопроса. Была констатация факта, который он всегда знал, но о котором старался не думать. — А он убил его. — Нет. Слово прозвучало тихо, но с такой твёрдой, несокрушимой уверенностью, что Саске буквально физически отшатнулся, будто она ударила его. — Что? — Он не поверил своим ушам. — Что ты сказала? — Итачи не убивал Шисуи, — повторила Акари, наконец повернув к нему своё лицо. Оно было серьёзным, печальным, но в глазах горел стальной, непоколебимый свет. — Я знаю это. Так же твёрдо, как знаю, что солнце встаёт на востоке. Что после ночи приходит утро. Что Шисуи... В глазах Саске плескалось непонимание, смешанное с гневом, с отрицанием. Это было слишком. Слишком сильно било по той картине мира, которую он выстроил в себе, по тем опорам, на которых держалась его ненависть. — Врёшь! — выдохнул он, подаваясь вперёд. — Все знают! Он признался! Он сам сказал мне тогда... он сказал, что убил их всех! И Шисуи тоже! — Он сказал, — перебила Акари, не повышая голоса. Её спокойствие в этот момент было страшнее любой вспышки ярости. — Но не всю правду. Шисуи... он принял решение. Сам. Не Итачи за него. Это было его выбором. Его жертвой. Попыткой... остановить что-то худшее. — Она сжала веки, пытаясь отогнать нахлынувшие образы — последнюю улыбку Шисуи, его спокойный, решительный взгляд, который она видела мысленным взором тысячу раз. — Поэтому я никогда не пойду с тобой мстить Итачи. Не из-за слабости или страха. А потому что он не виновен в смерти того, кто для меня значил многое. Я не могу судить его за то, чего он не делал. И не могу ненавидеть его только потому, что ты ненавидишь. Саске вскочил на ноги, будто земля под ним превратилась в раскалённые угли. Он дрожал. Дрожал от ярости, от непонимания, и от чего-то ещё, более страшного — от крушения одной из главных опор в его выстраданной, выжженной картине мира. — Ты... ты защищаешь его? — Голос его срывался, в нём не было привычной ледяной уверенности. — После всего, что он сделал с кланом? Со мной?! Ты на его стороне?! — Я не защищаю его, — устало сказала Акари, оставаясь сидеть. Она смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде была бесконечная усталость и печаль. — Я просто отказываюсь принимать твою версию как единственную. Мир не чёрно-белый, Саске. И люди в нём тоже. Ты потерял семью. Это ужасно. Это боль, которую я не могу даже представить. Я не смею её мерить. Но... — она сделала паузу, тщательно подбирая слова, которые не ранили бы его ещё сильнее, но и не были бы ложью, — но ты не единственный, кто потерял. Я потеряла Шисуи. И я знаю, что месть за него лежит не на Итачи. Что где-то есть другой ответ, другая причина, другая тень, которая стоит за всем этим. И пока я не найду её, я не могу просто выбрать сторону в твоей войне. Моя война... она с теми, кто действительно виновен. А это не Итачи. Они молчали. Долго, мучительно долго. Напряжение между ними было почти осязаемым — его можно было резать ножом, как холодное желе. Саске стоял, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на неё. В его взгляде смешались обида, чувство предательства, ярость... и растерянность. Та самая детская, беспомощная растерянность, которую он прятал от всех с семи лет. Словно почва ушла из-под ног, и он повис в пустоте. Акари видела это. Видела его внутреннюю борьбу, и ей было больно. Больно за него, за ту клетку из ненависти, в которую он сам себя заточил. Но она не могла дать ему ложной надежды, купленной ценой предательства собственной правды. — Ты не понимаешь, — наконец выдохнул он, и в его голосе не было уже огня. Лишь ледяная, мёртвая пустота, от которой у неё защемило сердце. Он снова ушёл в свою раковину, захлопнул дверь перед её словами. — Возможно, — согласилась она, с усилием поднимаясь на ноги. Тело ныло, но душевная усталость была куда сильнее. Каждое движение давалось с трудом. — Но я понимаю одно. Если ты позволишь этой мести съесть всё остальное — даже память о тех, кто был с тобой до той ночи, о матери, об отце, о том мальчике, каким ты был... тогда он победит тебя дважды. Сначала забрав твою семью. Потом — забрав тебя самого. Она повернулась, чтобы уйти. Ей больше нечего было сказать. Она сказала всё. Остальное должен был решать он сам. — Акари. Его голос остановил её, пригвоздил к месту. Она замерла, не оборачиваясь, чувствуя, как бешено колотится сердце. — Ты... ты тоже часть этого? Часть того, что я должен потерять? Вопрос прозвучал тихо, почти неслышно. В нём не было угрозы. В нём была та самая детская, беззащитная неуверенность, которую он так отчаянно прятал. Он спрашивал не как враг, а как заблудившийся ребёнок, который боится, что единственный огонёк, который он видел в темноте, вот-вот погаснет. Вопрос заставил её сердце болезненно сжаться, а в глазах защипало. Она обернулась. Он стоял на том же месте, всё так же напряжённый, но в его позе теперь читалась не ярость, а какая-то незащищённость. Луна освещала его бледное лицо, и она видела, как дрожат уголки его губ, как он пытается справиться с собой. — Это решать тебе, — тихо сказала она, и её голос дрогнул. — Я просто здесь. Пока ты позволишь мне быть здесь. Но я не стану ещё одним призраком, преследующим тебя. И не стану тенью, которую ты будешь тащить за собой к Итачи. У меня своя дорога. И свои потери. И своя правда, которую мне ещё предстоит найти. Она помедлила ещё мгновение, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде она попыталась передать всё, что не смогла сказать словами: понимание его боли, свою собственную боль, и хрупкое, только зарождающееся чувство, которому она и названия подобрать не могла. На этот раз она ушла по-настоящему. Её шаги были твёрдыми, но каждый давался с трудом. Она заставляла себя не оборачиваться, не смотреть назад, не видеть, как он остаётся один в этом холодном лунном свете. Она оставила его одного. С разбитым столбом, с ссадинами на руках, с её словами, эхом отдающимися в голове, и с хаосом, который она туда внесла. Саске не стал её останавливать. Он просто стоял и смотрел ей вслед, пока её тень не растворилась в более глубокой тени разрушенных домов. Стоял долго, даже после того, как она исчезла из виду. Потом медленно, словно у него внезапно кончились силы, сполз спиной по забору обратно на землю. Он обхватил голову руками, запустив пальцы в спутанные волосы. Мысли роились, сталкивались, взрывались фейерверками, не давая сосредоточиться. "Итачи не убивал Шисуи" Нет. Этого не может быть. Это ложь. Она просто не знает. Она не была там. Она не видела его глаз в ту ночь, не слышала его голоса. Но она знала Шисуи. Лучше, чем он. Он сжал виски, пытаясь унять боль. Перед глазами встало лицо Акари — серьёзное, печальное, но с таким стальным блеском в глазах, когда она говорила о своей правде. Она не лгала. Он видел ложь. Знал её. В его мире ложь была обычным делом. Но она говорила правду. Ту правду, в которую верила сама. "Значит, она ошибается. Или... или правда сложнее, чем я думал?" Эта мысль была опасна. Она подрывала всё, на чём он стоял. Если Итачи не убивал Шисуи... если за смертью друга клана стоит кто-то другой... значит, вся его ненависть, все годы тренировок, вся его жизнь, подчинённая одной цели... всё было построено на песке? — Нет, — прошептал он в пустоту, сжимая кулаки. — Итачи убил их. Он признался. Он смотрел на меня... этими глазами... Но голос Акари звучал в нём, не желая замолкать. "Он не виновен в смерти того, кто для меня значил многое" "Моя война... она с теми, кто действительно виновен. А это не Итачи" "Кто тогда? Кто этот «действительно виновный»? О ком она говорила? О какой «другой тени»?» Он поднял голову и посмотрел на луну. Та же луна, что светила в ту ночь. Холодная, равнодушная, вечная. — Кто же ты такая, Акари? — прошептал он в темноту, но ответа не было. Он чувствовал странную пустоту. И странное тепло. Она ушла, но оставила после себя не только хаос. Она оставила что-то ещё. Что-то, чему он боялся дать имя. Какой-то крошечный, слабый огонёк в темноте, который теплился вопреки всему. Он вспомнил её удар локтем, её уклонения, её хриплое дыхание. Вспомнил, как она смотрела на него перед уходом. В этом взгляде было столько всего, что у него перехватило дыхание. "Пока ты позволишь мне быть здесь" А если он не позволит? Если прогонит её, как прогонял всех остальных? Что тогда? Ответ пришёл сразу, и от него стало холодно. Тогда он останется совсем один. В своей ледяной пустыне мести. Наруто будет всё так же лезть к нему, но это будет раздражать. Сакура будет смотреть, но это будет пустым. Какаши будет учить, но это будет формальностью. А того, кто понимал... кто смотрел на него и видел не только Учиту Саске, мстителя, а просто... человека... её не будет. Эта мысль была невыносима. Он резко встал, опершись рукой о забор. Рука наткнулась на шершавую доску, и он вспомнил, как она сидела здесь, рядом, прислонившись спиной к этому же забору. Он почти физически ощущал тепло, которое исходило от неё тогда. И холод, который наступил, когда она ушла. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он, глядя в ту сторону, куда она ушла. Вопрос повис в воздухе без ответа. Акари шла через руины, не разбирая дороги. Ноги сами несли её прочь. Она не чувствовала холода, не замечала острых камней под сандалиями. В ушах стоял его голос. "Ты тоже часть этого? Часть того, что я должен потерять?" Он спросил не как враг. Он спросил как тот, кто боится остаться один. И от этого вопроса у неё разрывалось сердце. — Дурак, — прошептала она, останавливаясь посреди пустыря и глядя на тёмные силуэты разрушенных домов. — Ты не должен меня терять. Я не враг. Я... я не знаю, кто я для тебя. Она закрыла глаза, и перед ней снова встало его лицо. Не то холодное, маской ненависти, которое он показывает всем. А то, другое, которое мелькнуло на мгновение, когда он задал этот вопрос. Растерянное, почти детское, беззащитное. Лицо мальчика, который семь лет носит в себе невыносимую боль и не знает, как от неё избавиться, кроме как выжечь её огнём мести. — Шисуи, — прошептала она, поднимая глаза к небу, где среди звёзд плыла всё та же бледная луна. — Что мне делать? Он же не видит ничего вокруг. Но он... он другой. В нём есть свет. Я вижу его. Спрятанный глубоко, затоптанный, но он есть. Как мне до него достучаться? Как показать ему, что мир не состоит только из боли? Луна молчала. Звёзды равнодушно мерцали. Она вспомнила, как он двигался в бою. Как злился, когда она почти достала его. И как в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, когда он сказал «неплохо». Для него, для Учиты Саске, признать, что кто-то, кроме него, чего-то стоит, было подвигом. Она знала это. И ещё она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она говорила о Шисуи. В этом взгляде была не только ярость. Было желание понять. Услышать. Поверить. Но страх перед тем, что эта правда разрушит его мир, был сильнее. — Я подожду, — сказала она тихо, обращаясь то ли к Шисуи, то ли к Саске, то ли к самой себе. — Я буду здесь. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как холодный ночной воздух наполняет лёгкие, успокаивает бешено колотящееся сердце. Потом развернулась и пошла в сторону временного жилья, которое выделили её семье. Той ночью они оба не спали. Каждый в своей постели, под своим одеялом, они смотрели в потолок и думали друг о друге. Акари думала о Саске. О его глазах, в которых бушевала буря. О его сжатых кулаках. О его голосе, дрогнувшем, когда он спросил, часть ли она того, что он должен потерять. Она анализировала каждое его движение, каждое слово, пытаясь понять, что происходит у него внутри. И с удивлением понимала, что ей это важно. Что этот странный, замкнутый, одержимый местью мальчик стал для неё не просто учеником команды Какаши или напоминанием о Шисуи. Он стал... кем-то. Кем-то, кого хочется защитить. Не от внешних врагов — от него самого. Саске думал об Акари. О её странном, неакадемическом стиле боя, который выдавал опыт, не соответствующий её возрасту и происхождению. О её словах, которые раз за разом всплывали в памяти, разрушая его уверенность. О её глазах, когда она говорила о Шисуи. В них была такая боль и такая любовь, что у него щемило сердце. И о её взгляде перед уходом. В этом взгляде было обещание. И вопрос. И что-то ещё, тёплое, от чего в груди разливалось странное, почти забытое чувство. Они увидели слабые места друг друга. Акари — его ослепляющую, всепоглощающую одержимость, которая была и его силой, и его главной, смертельной уязвимостью. Саске — её глубинную, непоколебимую лояльность к памяти Шисуи, которая ставила под сомнение все основы его мира. И оба увидели потенциал — не только боевой, но и человеческий. Потенциал другой боли, другой правды, другого пути, который, возможно, существовал где-то рядом, параллельно их собственным дорогам, но до которого они оба ещё не доросли. До которого нужно было дорасти. И, возможно, дорастать придётся вместе. Луна продолжала свой холодный, равнодушный путь по небу. Где-то в деревне пролаяла собака, и эхо разнеслось по пустынным улицам. Ночные тренировки закончились. Настоящая работа — работа над тем, что было внутри, над тенями прошлого и призраками будущего — только начиналась. Где-то на границе сна и яви Акари показалось, что она слышит знакомый голос. Тёплый, чуть насмешливый. "Ты всё правильно сделала, мелкая. Он того стоит. Просто дай ему время" Она улыбнулась во сне, и на душе стало чуточку легче. Саске же так и не сомкнул глаз до рассвета. Он смотрел в потолок и впервые за много лет задавал себе вопросы, на которые у него не было ответов. И в центре этих вопросов была она — странная девчонка из неизвестного клана, которая одним своим присутствием заставляла его мир шататься.