РУНЫ НА КОЖЕ

Граница Страны Огня встретила Акари не тишиной, а особой, звенящей пустотой. Это было не безмолвие, а скорее вакуум, образовавшийся после того, как из мира вынули все привычные звуки. Не пели птицы, не стрекотали цикады, даже ветер, пробираясь сквозь кроны вековых сосен, шумел как-то приглушённо, будто боялся потревожить нечто важное, незримо присутствующее здесь. Акари стояла на краю леса, за которым начиналась полоса отчуждения — вытоптанная земля с редкими пограничными столбами, стёртыми временем и дождями. Её собственное дыхание казалось ей оглушительно громким. Она положила ладонь на прохладную рукоять катаны, висевшей у бедра, и закрыла глаза. Она позволила своей чакре — той самой, что когда-то кипела в ней бурным потоком, а теперь была выкована в тонкую, острую нить бесчисленными ночами тренировок и боли потерь — растечься от себя тонким, почти неощутимым слоем. Не искать. Просто чувствовать. Ответ пришёл мгновенно. Точно, как укол иглы под ноготь. Остро, неожиданно и точно в цель. Он стоял под сенью старого, искривлённого кедра в двадцати метрах слева от неё. Будто не пришёл, не прошёл сквозь пограничные барьеры, не преодолел сотни ри, а просто материализовался из утреннего тумана, соткался из прохлады и теней, из самого воздуха этого пограничья. Учиха Итачи. Его чёрный плащ с алыми облаками был застёгнут на все многочисленные застёжки, высокий воротник скрывал нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь глаза и прямую линию носа. Он стоял совершенно неподвижно, руки скрещены на груди, словно статуя, изваянная в честь самой Смерти или, может быть, Вечности. Его взгляд — тёмный, глубокий, лишённый всякой теплоты, — был направлен прямо на неё. В нём не было ни удивления, ни одобрения, ни даже простого любопытства. Только констатация факта. Как будто всё, что происходит сейчас, было предопределено тысячу лет назад, и они оба просто играют свои роли в давно написанной пьесе. Акари вдруг остро осознала, как нелепо, наверное, выглядит со стороны. Она, одетая в простой дорожный костюм тёмно-синего цвета, с растрёпанными ветром волосами и катаной, которая была ей дороже всего на свете. И он — совершенство, застывшее в моменте. Абсолют. Точка отсчёта. — Ты пришла вовремя, — сказал он. Голос был ровным, без единой интонации, без намёка на эмоциональную окраску. Будто они виделись вчера, а не несколько лет назад, когда он стоял перед изломанным телом её учителя, а его младший брат, семья пару недель, бился в истерике в грязной луже. Будто не было той ночи, когда Коноха горела, а клан Учиха перестал существовать. — Ты тоже, — ответила Акари. Её собственный голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала. Даже удивилась: внутри всё было сжато в тугую пружину, готовую разорваться в любой момент, но гортань не дрогнула, губы не искривились. Между ними не висело напряжение вражды. Вражда требует эмоций, требует огня, требует желания уничтожить. Здесь ничего этого не было. Но висело расстояние. Не физическое — в шагах его было не больше тридцати, она легко могла преодолеть их за долю секунды, выхватив катану. А то, что лежало глубже. Расстояние между её миром и его. Между жизнью, которую она оставила где-то там, за спиной. Она чувствовала это расстояние кожей — оно щекотало, как статика перед грозой, заставляло волоски на руках вставать дыбом. — Прежде чем мы продолжим, — произнёс Итачи, не меняя позы и не отводя взгляда. — Ты должна понять условия. Их немного. И они не обсуждаются. Он не повышал голос. Не делал драматических пауз. Просто перечислял, как будто зачитывал пункты договора о купле-продаже, глядя куда-то сквозь неё. — Первое: ты не задаёшь вопросов о моих миссиях или миссиях организации. Второе: ты не вмешиваешься в дела Акацуки. Третье: ты не сопровождаешь меня или Кисаме Хошигаки, если не получишь прямого указания. Четвёртое: ты не ищешь контактов с Конохой. Ни через посредников, ни через птиц, ни через техники дальней связи. Полная информационная изоляция. Акари слушала молча, не моргая. Каждое слово падало в неё, как камень в тёмный колодец, и уходило на дно, не вызывая всплеска. Она чувствовала, как внутри неё что-то отмирает. — Нарушишь хотя бы одно из этих правил, — продолжил он тем же ровным тоном, — обучение закончится немедленно. Независимо от твоих успехов или причин, которые заставили тебя нарушить правило. Она кивнула, один раз, коротко. Этого было достаточно. Кивок воина, принимающего условия капитуляции. — Я понимаю цену. — Понимание придёт позже, — поправил он. В его глазах на миг промелькнуло что-то — не тепло, а скорее холодное, древнее знание. Знание того, какую цену платят те, кто решается идти по такому пути. — Сейчас требуется только согласие. — Оно есть. Тень слева от Итачи, та, что была гуще остальных под сенью кедра, вдруг дрогнула. Она не сместилась, не изменила форму — она просто отделилась от общего мрака под деревьями, обрела плоть и объём. Из-за массивного валуна, поросшего мхом, вышел второй. Его появление было не таким бесшумным, как у Итачи. Тяжёлые сапоги с металлическими пластинами хрустнули по гравию, массивный силуэт, закутанный в такой же плащ с алыми облаками, отбрасывал длинную, искореженную тень в утреннем солнце. Кисаме Хошигаки. Он был огромен. Не просто высок — массивен, с широкими, покатыми плечами, которые казались ещё шире из-за странного, завёрнутого в грязные бинты предмета за его спиной. Предмет походил на гигантский меч, но не было видно ни рукояти, ни лезвия — только бесформенная, окровавленная масса. Его лицо, синевато-бледное, с жабрами за ушами, было испещрено мелкими шрамами, а ухмылка, застывшая на тонких губах, напоминала акулью. Но самым страшным была его чакра. Она не была скрытой, как у Итачи. Она не давила — она затапливала. Тяжёлая, влажная, солёная, как вода на большой глубине. Акари показалось, что она слышит шум прибоя и чувствует, как лёгкие наполняются ледяной водой. — Ну наконец-то, — протянул он, останавливаясь рядом с Итачи. Голос у него был хрипловатым, насмешливым, с присвистом. — Я уж думал, ты решил завести себе тихого, скромного ученичка без предупреждения. Думал, будешь его из тени воспитывать, как какого-нибудь... — он сделал паузу, его взгляд, острый и оценивающий, как у хищника, скользнул по Акари с головы до ног. Он смотрел на неё, как мясник смотрит на тушу, прикидывая, с какого места лучше начать разделку. — ...А тут девчонка. Серьёзно? Итачи, друг мой, у тебя кризис среднего возраста? Решил, что пора обзаводиться приёмной дочерью? — Нет, — ответил Итачи. Одно слово. Без объяснений. — Хм... — Кисаме склонил голову набок, разглядывая её, как редкий, но не слишком удачный экземпляр в зоомагазине. — Мелковата. И тощая. Кожа да кости. Сломается при первом же серьёзном нажиме. Её же ветром сдует. Ты уверен, что она вообще сражаться умеет? Катана выскользнула из ножен у Акари так быстро, что само движение было почти невидимо. Не было свиста стали, только короткий, сухой, режущий звук — ш-ш-так. Она не атаковала. Она сделала выпад — короткий, резкий, безупречно точный — и остановила лезвие в сантиметре от его горла. Острие не дрогнуло. Воздух между клинком и его кожей стал плотным, будто сжатым в тиски. Она чувствовала исходящий от него жар и запах сырости. — Повтори, — сказала Акари. Тихо. Без злости в голосе. Но в этом шёпоте было что-то опаснее крика. В этом шёпоте была абсолютная, холодная готовность убить прямо здесь и сейчас, не думая о последствиях, не заботясь о том, что её жизнь тоже оборвётся в следующую секунду. Кисаме замер. Его акулья ухмылка не исчезла — она стала шире, обнажив острые, странно ровные зубы. В его глазах вспыхнул не гнев, а неподдельный, почти детский восторг. Он смотрел на острие у своего горла, как ребёнок смотрит на новую блестящую игрушку. — Ого, — прошипел он, и его дыхание коснулось её клинка. — Смотри-ка. Зубы есть. И характер. Мне уже начинает нравиться. Итачи, а она забавная! Где ты откопал такое чудо? В лесу подобрал? — Кисаме, — голос Итачи прозвучал ровно, но в нём появилась лёгкая, едва уловимая предупреждающая нота, как вибрация тетивы перед выстрелом. Клинок отпрянул назад так же мгновенно, как и появился, скользнув в ножны с тем же бесшумным движением. — В следующий раз, — добавила Акари, наконец переведя на него взгляд, и в этом взгляде была сталь, закалённая в ночах без сна и в боли потерь, — я не остановлюсь. И мы проверим, кто из нас ломается быстрее. И чьи зубы останутся в грязи. Кисаме запрокинул голову и рассмеялся — громко, раскатисто, заливисто. Смех эхом разнёсся по пустому лесу, спугнув последних затаившихся птиц. — Запомню, вороненок с зубами. Запомню. Итачи, — он хлопнул напарника по плечу своей огромной ладонью, от чего тот даже не шелохнулся, — а она мне нравится. Серьёзно. Если надоест быть прислуживать своей деревне, приходи в Акацуки. У нас тут скучно, зато кормят... ну, иногда. И плащ красивый дадут. С облачками. Будешь самой миленькой преступницей в истории. Итачи ничего не ответил. Он просто развернулся и, не оглядываясь, пошёл вглубь леса. Акари, бросив короткий взгляд на всё ещё ухмыляющегося Кисаме, последовала за ним.

***

Первые недели не были обучением в привычном смысле этого слова. Это было обнуление. Полный, методичный снос всех прежних построек в её сознании и теле, чтобы на расчищенной, выжженной земле можно было возвести нечто совершенно новое. Итачи не показывал ей сложных техник. Не рисовал схем, не объяснял принципов построения дзюцу. Не говорил «делай так» или «смотри, как я». Он заставлял смотреть. Просто смотреть. И видеть. Не оценивать, не анализировать, не искать пути применения — просто видеть суть вещей. Он мог оставить её на полдня у старого, полузасохшего дерева, стоящего на краю обрыва. — Расскажи мне о движении чакры в его корнях, — говорил он. — Не что ты чувствуешь. Что ты видишь. И уходил. Просто исчезал, растворяясь в воздухе, оставляя её одну с этим заданием. Возвращался через несколько часов, когда тени становились длинными. Выслушивал её ответ. Кивал или просто молчал, если ответ был неполным. И давал следующее задание. Иногда это был полёт ворона. Чёрная птица, каркающая где-то в вышине. Нужно было проследить её траекторию, предсказать момент, когда она сменит направление, основываясь не на инстинкте, не на логике («она полетит туда, где есть еда»), а на мельчайших, почти неуловимых движениях воздуха, на микроскопическом наклоне пера в крыле, на блеске глаза, увидевшем опасность. Иногда — тень от её собственной руки на земле в разное время суток. Нужно было понять, как меняется не просто её длина и положение, а плотность, чёткость, насыщенность, как в неё вплетаются посторонние тени от листвы, от облаков, и как их отделить, увидеть каждую по отдельности. — Ты думаешь слишком громко, — говорил он, когда она, устав от бессмысленного, как ей казалось, созерцания, пыталась анализировать, строить логические цепочки, искать причинно-следственные связи. — Прекрати думать. Начни видеть. И снова оставлял. Под холодным, моросящим ночным дождём до самого рассвета, пока одежда не промокала насквозь и зубы не начинали выбивать дробь. Без еды на целые сутки, пока желудок не сводило голодной судорогой. Без сна, пока сознание не начинало плыть и границы между реальностью и галлюцинацией не стирались, а тени не начинали жить своей жизнью. Иногда, в эти пограничные состояния, к ней приходил Шисуи. Не как призрак, не как галлюцинация. Просто как ощущение, как отпечаток его присутствия в мире. Она видела его улыбку в изгибе лунного света на мокрой траве, слышала его смех в шуме ветра. И в эти моменты боль потери становилась не острее, а... яснее. Она превращалась в топливо. В это «обучение» регулярно вмешивался Кисаме. Не по просьбе Итачи. Просто от скуки и, как подозревала Акари, из чистого, почти зоологического любопытства — как далеко можно зайти в издевательствах над новым видом, прежде чем он сломается. — Ну что, вороненок, — раздавался его хриплый, довольный голос, когда он выходил из лесной реки или появлялся из чащи, сотрясая землю тяжёлой поступью. — Давай проверим, сколько ты продержишься на этот раз? Я тут ставки ставлю. Лично на тебя поставил, что ты продержишься до вечера. Не подведи. Я на тебя целых три рё поставил! Его атаки никогда не были изощрёнными. В них не было хитрости или коварства. Они были грубыми, прямолинейными, переполненными чакрой до такой степени, что воздух вокруг него начинал вибрировать и звенеть. Он не старался бить точно — он старался бить сильно. Чтобы сломать защиту. Чтобы опрокинуть наземь. Чтобы вдавить в грязь и проверить, встанет ли она снова. Акари злилась. Срывалась. Пыталась парировать его силу своей, более слабой, силой, или обмануть скоростью, на которую её тело было уже не способно после изнурительных тренировок. И чаще всего проигрывала, отправляясь в полёт в кусты или в грязь с новыми, свежими синяками и сбитым, хрипящим дыханием. — Видишь? — Кисаме стоял над ней, довольно ухмыляясь. Его меч, Самехада, всё ещё был у него за спиной — он даже не обнажал его, используя только грубую физическую силу. — Ты дерёшься красиво. Аккуратно. Как учат в вашей Конфетной Деревне. Движения выверены, дыхание поставлено. Прямо как в танце. Но знаешь, кто умирает красиво? Тот, кто слишком занят красотой своего последнего танца, чтобы заметить дубину по голове. Или акулу. Акулу тоже легко не заметить, пока она тебе ногу не откусила. Итачи в такие моменты не вмешивался. Он наблюдал. Стоял чуть поодаль, прислонившись к стволу дерева, его лицо оставалось непроницаемой маской, а взгляд — холодным и отстранённым. И только когда Кисаме уходил, посмеиваясь и насвистывая какую-то солдатскую песенку, Итачи подходил к ней, сидящей в грязи, пытающейся отдышаться. — Контроль, — говорил он. Всего одно слово. И снова уходил. Она ненавидела это слово. Она мечтала о силе, о мощи, о возможности дать сдачи этому акулоподобному монстру. Но со временем, когда тело переставало болеть, а разум прояснялся, она начинала понимать. — Не сила. Не скорость. Контроль, — повторяла она про себя его слова, растирая ушибленное плечо. — Над собой. Над противником. Над полем боя. Пока я пытаюсь пересилить его, я играю по его правилам. А он в своей стихии. В стихии грубой силы и бесконечной выносливости. Однажды, после особенно жёсткого спарринга, когда Акари едва доползла до своего спальника, Кисаме уселся рядом на поваленное дерево и задумчиво уставился на неё. — Слушай, мелкая, — начал он, жуя травинку. — А чего ты вообще сюда припёрлась? Ну, серьёзно. Сидела бы в своей Конохе, ела онигири, пила чай со сладким данго, носила эту вашу дурацкую униформу с протектором на лбу. Красота же. Ан нет, припёрлась в лес к двум психопатам учиться убивать людей. Ты вообще здорова? Головой не ударялась? Акари, массируя ушибленное плечо, покосилась на него. — А ты чего в Акацуки вступил? Кисаме задумался. Почесал затылок. — Ну... скучно одному было. А тут Итачи, молчит постоянно, зато не надоедает. Идеальный напарник — не жужжит над ухом. И работа интересная — то деревню сожги, то демона поймай. Разнообразие. А ты знаешь, как полезно иногда сменить обстановку? — Разнообразие, — хмыкнула Акари. — Убивать людей — это у тебя разнообразие? — А что, ты будешь меня сейчас учить морали? — Кисаме усмехнулся, обнажив свои острые зубы. — Детка, я в твои годы уже столько людей убил, что ты за всю жизнь не сосчитаешь. И знаешь что? Мне не стыдно. Это работа. Как у мясника. Ты же не винишь мясника за то, что он режет свиней? — Свиньи не строят деревни и не мечтают о мире, — буркнула Акари. — О как, заговорила, — Кисаме довольно осклабился. — А мир — он вообще штука такая... знаешь, кто хочет мира больше всего? Те, кто не умеет воевать. Сильные никогда не хотят мира, им и так хорошо. А ты, судя по тому, как ты сегодня сглотнула мою левую, воевать пока не умеешь. Так что сиди и учись, вороненок. А мораль оставь тем, кто может себе позволить роскошь иметь совесть. Например, мёртвым. Им совесть уже не нужна. Итачи, наблюдавший за этой сценой со стороны, наконец подошёл. — Кисаме, не наедай ей. — Я? — Кисаме изобразил искреннее удивление. — Я её вдохновляю! Рассказываю о реалиях жизни. Ты же ей только про тени и корни затираешь, а я про мясников. Это полезно. Расширяет кругозор. — Полезно будет, когда она научится блокировать твой удар, — парировал Итачи. — А пока ты просто тратишь её время и моё терпение. — Ладно-ладно, ухожу, — Кисаме поднялся, отряхнул штаны. — Но ты, мелкая, запомни: если что, я на тебя ставку сделал. Не подведи. И ешь побольше, а то ветром сдует. А то будешь как Итачи — одни глаза остались. Он ушёл, насвистывая какую-то солдатскую песенку, а Итачи проводил его взглядом и повернулся к Акари. — Он прав в одном. Ты должна есть больше. В следующий раз я прослежу. — Ты тоже будешь кормить меня мясом и читать лекции о пользе белка? — усмехнулась Акари, вытирая грязь с лица. — Нет. Я буду кормить тебя знаниями. Это сытнее, — ответил Итачи с абсолютно серьёзным лицом. — И от них не толстеют. Акари фыркнула. Кажется, это была первая шутка, которую она услышала от него за всё время. Или не шутка? С Итачи никогда нельзя было понять наверняка. Однажды, глубокой ночью, они стояли на краю обрыва. Луна висела низко, разбивая своё отражение в далёкой реке на тысячу серебряных осколков. Ветер стих, и мир замер в хрупком равновесии между сном и явью. Где-то внизу, в долине, мерцали редкие огоньки какой-то деревушки — единственное напоминание о том, что в этом мире ещё есть обычная жизнь. Итачи, как всегда, был неподвижен. Акари стояла рядом, чувствуя, как холод ночи пробирается под одежду, всё ещё влажную после дневного дождя. Она уже привыкла к этим ночным бдениям, к его молчанию, к тому, что слова здесь не нужны. Иногда она думала, что Итачи вообще не нуждается в разговорах — он просто существует в мире, наблюдает, и этого ему достаточно. Но сегодня Итачи заговорил первым. — Мы с Шисуи часто уходили на обрыв вблизи Конохи, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Когда были детьми. Говорил, что там легче думается. Что ветер уносит лишнее, оставляя только важное. Акари молчала. Имя Шисуи всё ещё отдавалось в ней болью, но теперь это была не острая, режущая боль, а глухая, ноющая, с которой она научилась жить. Как с незаживающей раной, которая уже не кровоточит, но всегда напоминает о себе. — Он много говорил о тебе, — продолжил Итачи, не поворачивая головы. — В последние месяцы. О твоём потенциале. О том, что ты пойдешь дальше других. Дальше, чем многие из клана Учиха. — Я не видела главного, — тихо ответила Акари. — Я не видела, что он прощается. — Никто не видел. Даже я. — Итачи на мгновение замолчал. — Он умел скрывать. Не только от врагов. От всех. Даже от себя. Это был его дар и его проклятие. Где-то в лесу ухнула сова. Акари поёжилась, но не от холода. Она вдруг остро почувствовала, что этот разговор — не случайность. Что Итачи готовился к нему так же тщательно, как к любой миссии. — У него была привычка, — продолжил Итачи после долгой паузы. — Заказывать подарки заранее. За полгода, за год. Он говорил, что хороший подарок нужно вынашивать, как ребёнка. Что вещь должна пропитаться ожиданием, чтобы стать настоящей. Он медленно, почти церемониально, опустил руку в складки плаща и вынул небольшую коробочку. Тёмное дерево, потёртое по углам, будто её много носили с собой, перекладывали из кармана в карман, сжимали в пальцах в минуты раздумий, но так и не решались открыть. В лунном свете были видны царапины на крышке — следы долгого пути. Итачи протянул коробочку Акари. Она взяла её. Дерево было тёплым от его рук — или ей только казалось? Крышка открылась с лёгким, едва слышным щелчком, который в ночной тишине прозвучал как выстрел. Внутри, на вытертом бархате, лежал кулон. Тонкая серебряная цепочка, а на ней — веер. Маленький, искусно выполненный, с гербом клана Учиха. Но не плоский, не штампованный — живой. Каждая прожилка на листе металла была проработана с такой тщательностью, будто его создавал не ювелир, а художник, влюблённый в каждую деталь. Лунный свет скользнул по поверхности, и веер будто дрогнул, ожил. Акари подняла глаза на Итачи. Вопрос застыл на губах, но она не могла произнести его. Боялась, что голос сорвётся. — Это тебе, — сказал он. Голос его звучал ровно, но в нём появилась непривычная мягкость, которой Акари никогда раньше не слышала. — Шисуи заказал за полгода до своей гибели. Хотел вручить на твоё десятилетие. У Акари перехватило дыхание. Кулон вдруг стал невероятно тяжёлым в её руке. — Он... он хотел... — Он считал, — перебил Итачи, глядя куда-то в сторону, на лунную дорожку, разбитую на воде, — что, несмотря на то, что ты не из клана Учиха, ты вобрала в себя его дух. Его учение. Ты обучалась мастерству клана Учиха так, будто родилась с нашим символом на спине. Он говорил... — Итачи сделал паузу, и Акари увидела, как дрогнули его пальцы, сжимающие край плаща, — ...он говорил, что клан — это не кровь. Это то, что ты передаёшь дальше. То, что остаётся в учениках. В тех, кто помнит. Кровь — это просто биология. А учение — это бессмертие. Акари смотрела на веер. Металл тускло блестел в лунном свете. Она провела пальцем по тонкой гравировке, чувствуя тепло, которое, как ей казалось, исходило от этого маленького кусочка металла. Тысячи мелких деталей, каждая из которых была сделана с любовью. Она представила, как Шисуи выбирал эскиз, как обсуждал с мастером каждую линию, как улыбался своей особой, тёплой улыбкой, думая о том, как она удивится. — Он не успел дожить до твоего дня рождения, — закончил Итачи. — Но я подумал... ты должна это получить. Сейчас. Когда ты сделала выбор. Придя сюда. Акари сжала кулон в ладони. Металл впился в кожу, но она не чувствовала боли. Только тепло. Только странное, щемящее чувство, от которого защипало в глазах. Она давно не плакала. Думала, что разучилась. Но сейчас слёзы подступили к горлу, сдавили его. — Я не заслуживаю, — прошептала она. Голос предательски дрогнул. — Заслуживаешь, — ответил Итачи. Твёрдо. Без тени сомнения. С той абсолютной уверенностью, с какой он обычно констатировал неизбежное. — Он так решил. А он редко ошибался. Он вообще почти никогда не ошибался. Только один раз. Акари не спросила, что это за ошибка. Она и так знала. Они стояли на обрыве ещё долго. Луна поднялась выше, дорожка на реке стала шире, превратившись в серебряный мост до самого горизонта. Где-то в лесу завыл волк, ему ответил другой. Акари надела кулон. Холодный металл лёг на грудь, быстро согреваясь от её тепла. Она коснулась пальцами веера, чувствуя его сквозь ткань одежды. И впервые за многие недели ей показалось, что Шисуи действительно рядом. Не как призрак, не как воспоминание, не как боль. Как незримый спутник, который идёт с ней по этому тёмному, опасному пути. Как ворон на плече. Итачи не смотрел на неё. Он смотрел в ночь, и его лицо в лунном свете казалось вырезанным из бледного камня. Но Акари вдруг поняла то, чего не понимала раньше: эта коробочка была у него всё это время. Все эти года, эти недели изнурительных тренировок, бесконечных ночных бдений, молчаливых уроков. Он нёс её с собой с самого дня смерти Шисуи, Итачи ждал подходящего момента. Ждал, когда она будет готова. Когда боль утихнет настолько, чтобы можно было принять подарок, а не разбить его от отчаяния. — Спасибо, — сказала она тихо. — Что сохранил. Что отдал. Итачи чуть заметно кивнул. Один раз. — Он бы хотел, чтобы это было у тебя. А я... я просто выполняю его волю. Где-то далеко, над рекой, прокричала ночная птица. Акари закрыла глаза и позволила ветру унести лишнее. Как учил Шисуи. Как учил Итачи. Оставить только важное. Она не знала, будет ли готова когда-нибудь по-настоящему. Но одно она знала точно: теперь у неё есть не только цель. Теперь у неё есть память. Тёплая, живая, настоящая. И этот маленький веер на её груди будет напоминать ей о том, кем она стала и кем должна быть. А ещё — о том, что даже в самом тёмном лесу, на границе двух миров, среди монстров и призраков, есть место для света. Для тех, кто помнит. Для тех, кто передаёт дальше. Прошли недели. Акари больше не злилась на Кисаме. Почти. Она научилась уклоняться от его тяжёлых ударов, научилась использовать его инерцию против него самого. Один раз даже сумела отправить его в грязь — правда, он тут же встал, отряхнулся и сказал: — Неплохо, мелкая. Но в следующий раз я достану меч. Итачи наблюдал за её прогрессом с неизменным каменным лицом, но Акари научилась замечать то, что было скрыто от других. Иногда в его глазах мелькало что-то похожее на удовлетворение. Совсем чуть-чуть. На грани восприятия. А по ночам, когда никто не видел, она сжимала в пальцах маленький веер и слушала голос ветра. И ей казалось, что где-то там, за горизонтом, Шисуи улыбается своей особой, тёплой улыбкой. — Я справлюсь, семпай, — шептала она в темноту. — Я стану той, кем ты меня видел. Ночами, Акари часто не спала. Тело требовало отдыха, но разум отказывался отключаться. Её пальцы, даже во сне, ныли от бесконечной отработки сложных печатей, которые Итачи заставлял её повторять с закрытыми глазами сотни и тысячи раз, пока каждое движение не становилось абсолютно автоматическим, выходящим из подсознания быстрее мысли. Сознание гудело от постоянной, изматывающей концентрации, как трансформаторная будка. Но однажды, в такую бессонную, холодную ночь, когда костёр почти погас, а небо на востоке только начинало светлеть, на край валежника, где она сидела, поджав ноги, опустился ворон. Настоящий. Не призванный техникой. Не посланный кем-то. Просто лесная птица с блестящим, отливающим синевой чёрным оперением и умными глазами-бусинами. Акари замерла. Затаила дыхание. Не шевельнулась. Даже мысли заставила остановиться. Она просто смотрела, как он склоняет голову набок, изучая её одним круглым, немигающим глазом, как переступает с лапки на лапку по шершавой коре. Она чувствовала его тепло, его маленькую, пугливую жизнь. Он не улетел. Он смотрел на неё, а она — на него. И в этом безмолвном контакте было что-то древнее, что-то, что не нуждалось в словах. Потом, когда птица, решив, что опасности нет, каркнула коротко и улетела в предрассветную мглу, Акари встала и подошла к Итачи. Он, как всегда, не спал. Сидел, прислонившись спиной к дереву, его глаза были открыты и смотрели в никуда. — Научи меня, — сказала она. Он перевёл на неё взгляд. — Призывать ворона. Не как боевую технику. Не для атаки, не для разведки в бою. Как... как память. Как связь. — Она замолчала, подбирая слова, которые могли бы выразить то, что она чувствовала. — Чтобы он мог найти. Чтобы мог передать то, что нельзя передать свитком или словами. Чтобы был больше, чем просто сгусток чакры. Чтобы стал частью меня, как это с тобой! Итачи смотрел на неё долго. Так долго, что она уже начала думать, что он откажет. Его лицо в сером предутреннем свете казалось вырезанным из бледного, холодного камня, лишённым всяких эмоций. — Хорошо, — наконец сказал он. Одно слово. — Начнём завтра. С рассветом. Акари кивнула и отошла к своему спальному месту. Она не легла сразу. Села на остывшую землю, глядя на потухающие угли костра, и чувствовала, как где-то глубоко внутри, в самой сердцевине её существа, начинает меняться сама её суть. Не сила, не знание, не техника. Что-то более фундаментальное. То, что делает человека не просто воином, а кем-то большим. Путь только начинался. И он вёл не просто к силе. Он вёл к пониманию. А понимание, как она уже начинала смутно чувствовать, было куда опаснее любой, даже самой смертоносной, техники. Потому что оно не оставляло места иллюзиям. А без иллюзий жить в этом мире было почти невозможно.