РУНЫ НА КОЖЕ

Дорога домой всегда длиннее, чем дорога от дома. Потому что по пути ты собираешь себя заново

Шесть месяцев. Дни здесь текли иначе — медленно, тягуче, будто сама долина находилась в другом временном потоке. Но она знала: за пределами этих скал время идёт своим чередом, и где-то там, в большой игре, фигуры уже расставлены. Она просыпалась до рассвета — привычка не позволяла валяться в постели. Первое, что она видела каждое утро — золотистое свечение рун на предплечьях. Они изменились за месяцы изучения. Стали ярче, чётче, будто налились жизнью. Хару говорила, что это знак — руны принимают её, открываются. После завтрака — скромного, из риса, овощей и травяного чая — она шла в пещеру. Ту самую, где хранились свитки. Где горел вечный огонь. Где стены помнили голоса тех, кто жил тысячу лет назад. Часы чтения сменялись часами медитации. Акари училась не просто запоминать — она училась понимать. Каждый свиток был не набором слов, а живым знанием, которое нужно было пропустить через себя. Она познавала суть о Шести Путях не как о теории, а как о живой практике. Путь Мудреца открыл ей знание — не книжное, а интуитивное, идущее изнутри. Она научилась чувствовать чакру мира так же ясно, как свою собственную. Видеть нити, связывающие всё живое. Понимать, что за каждым действием стоит намерение, а за каждым намерением — боль или радость. Сидя в медитации часами, она ощущала, как энергия течёт сквозь неё, как река, очищающая русло. Иногда перед глазами возникали видения — прошлые жизни, лица людей, которых она не знала, но чувствовала родными. Хару говорила, что это память крови. Что так проявляет себя наследие Мудреца. Путь Ашуры дал ей силу. Не ту, что нарабатывается тренировками, а ту, что рождается из желания защищать. Акари вспоминала ночи, проведённые в лесу с Тэном, когда она оттачивала техники призыва и контроля. Теперь она понимала, что за каждым её движением стояла не просто мысль, а намерение. Она могла направить чакру в удар так, чтобы он не убивал, а останавливал. Могла создать защитный барьер, который отражал не только физические атаки, но и ментальные. Хару учила её чувствовать грань между силой и насилием, и эта грань оказалась тоньше, чем Акари могла представить. Путь Индры научил её воле. Той самой, которая не сгибается даже перед богами. Акари вспоминала Саске и понимала — он идёт по этому пути, но без равновесия. Слишком много воли, слишком мало мудрости. В минуты медитации она иногда чувствовала его — отголоски его чакры, его боли, его решимости. Это пугало и одновременно давало надежду. Значит, связь не разорвана. Значит, она ещё может быть рядом, когда придёт время. Путь Людей открыл ей сострадание. Она научилась чувствовать чужую боль как свою, но не тонуть в ней. Помогать, не растворяясь. Быть рядом, не теряя себя. Хару водила её в деревню, к людям. Акари сидела с больными, слушала стариков, играла с детьми. Училась быть человеком среди людей, а не отстранённым наблюдателем. Это было сложнее любого боя. Путь Животных вернул её к истокам. Тэн стал не просто вороном, а частью её самой. Их связь углубилась до такой степени, что Акари чувствовала его настроение за километры, видела его глазами, слышала его ушами. Она научилась понимать язык леса, язык ветра, язык крови. Иногда они подолгу сидели в тишине, и Акари чувствовала, как её сознание расширяется, впитывая мудрость древних, тех, кто жил здесь до людей. И наконец, Путь Богов — самый сложный, самый опасный. Власть над реальностью. Умение видеть суть вещей и менять их, не ломая. Акари лишь прикоснулась к этому пути. Хару сказала, что это придёт с опытом, с годами практики. Что нельзя форсировать то, что требует времени. Но даже это прикосновение изменило её навсегда. Она начала видеть мир иначе — не как набор объектов, а как переплетение энергий, намерений, возможностей. Руны на её руке теперь светились постоянно — ровным, золотистым светом. Они больше не были чужими, не были печатью. Они стали частью её, продолжением её сути. Иногда по ночам она чувствовала присутствие отца — не как призрака, а как тёплое, спокойное дыхание за спиной. Он не говорил с ней — просто был рядом. Этого хватало. Под конец шестого месяца Хару позвала её на разговор. Это случилось ранним утром, когда туман ещё стелился над источником, а солнце только начинало золотить вершины скал. Хару сидела на своём обычном месте у колодца, грела руки о кружку с чаем. Увидев Акари, она указала на скамью рядом. — Садись, дитя. Акари села. Тэн устроился на перилах колодца, нахохлившись от утренней прохлады. — Ты готова, — сказала Хару. Не спросила — утвердила. Её голос звучал ровно, но в глазах читалась грусть — та особая грусть, с которой провожают близких. — Я чувствую, — ответила Акари. — Но не уверена, что знаю достаточно. — Знание никогда не бывает полным, дитя. Можно читать свитки тысячу лет и не узнать всего. Настоящее понимание приходит только в деле. — Хару повернулась к ней, взяла за руку, посмотрела на светящиеся руны. — Они приняли тебя. Это главное. Остальное придёт с опытом. Акари молчала, глядя на воду в колодце. Там, в глубине, отражалось небо — бесконечное, манящее. — Тебе пора вернуться туда, откуда начался твой путь, — продолжила Хару. — В Коноху? — Да. Практическую часть обучения ты пройдёшь уже там, следуя дальше по жизни. Ты не закончила — ты только начала. Но начинать нужно в своём мире, среди своих людей. Акари кивнула. Она знала, что этот день настанет. Знала с того самого момента, как переступила порог этой долины. — Я боюсь, — призналась она тихо. — Не за себя. За них. За то, что изменилось. — Ты поймёшь верное направление, — мягко сказала Хару. — Не глазами — внутренне. Ты научилась видеть суть. А суть не меняется. — Я боюсь, что не смогу спасти всех — Акари посмотрела на Хару. В её глазах была боль, которую она не могла скрыть. — Итачи.. Он... жертвует собой. Саске охотится за ним. Хотя сам близок к тому, что стать новым телом Орочимару. — Ты не сможешь защитить всех, дитя. — В голосе Хару прозвучала печаль — древняя, всепонимающая печаль той, кто видел слишком много смертей. — Ты можешь только быть рядом. Делать выбор. Помогать тем, кто готов принять помощь. Акари сжала кулаки так, что костяшки побелели. Внутри неё вдруг поднялось что-то тёмное, тяжёлое — не гнев, нет, нечто более глубокое. Страх. Тот самый, о котором она не позволяла себе думать до этого времени. Хару говорила о выборе. Но был один выбор, о котором старейшина старалась не говорить, но Акари уже знала, придет день, когда ей предстоит взять на себя удар. «Чтобы запечатать Кагую, нужна не просто воля. Нужна жертва. Жизнь за жизнь» Это Акари уже запечатала в своей голове, в своих мыслях, словно сами руны на ее руках говорили об этом, напоминали. Возможно, с теми к кому она привязалась, придется попрощаться. Девушка начала осознавать, что теперь не угадать, какой момент станет последним. «Я смогу? — спросила она себя в сотый, в тысячный раз. — Смогу ли я шагнуть в пропасть, зная, что обратной дороги нет?» Она вспомнила Итачи. Его спокойное лицо, когда он говорил о смерти. О том, как легко принял свою участь. О том, как годами нёс крест, зная, что конец — это не тьма, а освобождение. «Он смог. А я?» Акари закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли лица. Какаши, который всегда ждал её дома. Саске, чья боль стала её болью. Наруто, который никогда не сдавался. Сакура, которая слепо влюбленная, всегда вставала на защиту младшего Учиха. Даже Цунаде — уставшая, но несгибаемая. «Если я сделаю это — если отдам жизнь, чтобы запечатать Кагую — они будут жить. Коноха будет жить. Весь мир будет жить. Разве этого недостаточно?» Но внутри, глубоко-глубоко, кричало что-то другое. Маленькая девочка, которая всё ещё хотела жить. Которая мечтала увидеть, как Саске улыбается по-настоящему. Которая хотела еще раз выпить чай с Какаши и послушать его дурацкие нотации. Которая хотела просто... быть. «Я не хочу умирать», — прошептала она мысленно, и этот шёпот обжёг горло острее любой пощёчины. — «Я не хочу. Но если придётся... если это будет единственный способ...» Она представила момент. Руны, вспыхивающие ослепительным светом. Технику, пожирающую её чакру, её кровь, её саму. Последний вздох. Последняя мысль. Последнее чувство — страх? Или облегчение? «Ты — дочь Мудреца», — сказала тогда Хару. «Но ты — это ты». «А кто я? — спросила себя Акари. — Та, кто жертвует? Или та, кто находит другой путь?» Она не знала. И это незнание пугало больше всего. Потому что когда придёт тот самый час — у неё будут секунды на решение. Может быть, меньше. И она должна быть готова. Должна заранее знать, что выберет. «Я выберу жизнь», — решила она вдруг, и эта мысль ударила током, заставив сердце биться чаще. — «Я выберу жизнь. Для всех. В том числе для себя. Я найду другой способ. Должен быть другой способ. Не может быть, чтобы мудрецы древности не оставили лазейки». Но где-то на периферии сознания холодный голос шептал: «А если нет? Если лазейки нет? Если единственный путь — через твою смерть? Что тогда, Акари? Что тогда?» Она не ответила. Не могла. Вместо этого она открыла глаза и посмотрела на Хару. Старейшина смотрела на неё с той всезнающей печалью, от которой не спрятаться. Казалось, она читала мысли Акари так же легко, как открытую книгу. «Она знает, — поняла Акари. — Она всегда знала. И ей мой ответ нужен». — Я больше не хочу терять их. Никого. — Тогда иди. И делай то, что должна. «Что я должна», — эхом отозвалось в голове Акари. — «Что я должна...» Сборы заняли всего час. У Акари было немного вещей — смена одежды, припасы на дорогу, карта, которую она уже знала наизусть. Главное было при ней — руны, знание, память. Акари надела плащ, закинула рюкзак на плечо. Тэн, сидевший на ветке, каркнул и перелетел на привычное место. — Я думаю, это не последняя наша встреча, — сказала она, глядя на Хару и других старейшин, собравшихся проводить её. — Я еще вернусь. — Все возможно, дитя. Иди. Акари шагнула на тропу, ведущую из долины. У самого выхода обернулась. Хару стояла у источника, маленькая и сгорбленная, но в её глазах горел тот же свет, что и в первый день. Рядом с ней — другие хранители, безмолвные свидетели тысяч лет ожидания. — Спасибо, — сказала Акари. Голос дрогнул — впервые за долгое время. — Иди, — повторила Хару. — И помни: ты — дочь Мудреца. Но ты — это ты. Не забывай. Акари кивнула и пошла вперёд, не оглядываясь. Обратный путь оказался легче, чем она ожидала. Ноги сами несли её знакомыми тропами — через горные перевалы, мимо того самого храма, где руны впервые подали знак, через болота, которые теперь не казались такими непроходимыми, через леса, где каждый шорох был понятен и знаком. Руны указывали направление, Тэн разведывал дорогу, а тело, закалённое годами тренировок, работало как идеально отлаженный механизм. Но мысли её были заняты другим. Какаши. Она вспоминала его лицо — всегда за маской, всегда с книгой в руках, всегда чуть отстранённое. Но за этой отстранённостью скрывалось столько тепла, столько заботы, столько переживаний. Он взял её под опеку, когда она была совсем ребёнком. Никогда не говорил громких слов, никогда не делал пафосных жестов. Но всегда был рядом. Всегда проверял, поела ли она. Всегда чинил её оружие, когда она заигрывалась с тренировками. Всегда встречал после миссий с этим своим ленивым «О, вернулась? А я как раз читал интересное...». — Он волнуется, — сказала Акари вслух, шагая по лесной тропе. — Наверное, с ума сходит. Тэн на плече каркнул — согласился. Какаши был для неё больше чем опекун. Он был старшим братом, которого у неё никогда не было. Учителем, который не давил, а направлял. Другом, который принимал её любой. Когда она уходила на эту долгую миссию, он не задавал лишних вопросов. Только посмотрел своим единственным глазом и сказал: «Возвращайся». Она тогда рассмеялась. А теперь понимала, сколько боли стояло за этой ленивой фразой. — Я возвращаюсь, Какаши, — прошептала она. — Скоро увидимся. Итачи. Она думала о нём. О его спокойном лице, за которым скрывалась такая бездна боли, что обычный человек давно бы сломался. О его жертве, о его любви к Саске, о его готовности умереть от руки брата, лишь бы тот жил. — Он не заслужил такой судьбы, — сказала Акари. Тэн каркнул — согласился. Она думала о том, сколько ещё протянет Итачи. Болезнь, о которой он никогда не говорил прямо, но которую она видела. Кашель кровью, когда он думал, что никто не смотрит. Бледность, которая становилась всё заметнее с каждым месяцем. Он гнал себя, зная, что время на исходе. Зная, что должен успеть. — Ты дурак, Итачи, — прошептала она. — Самый большой дурак из всех, кого я знаю. Саске. Мысли о нём были острее, больнее. Она видела его лицо там, на мосту. Видела его глаза — чёрные, глубокие, полные такой боли, что у неё самой сердце разрывалось. Слышала его вопрос: «Ты пойдёшь со мной?». И не ответила. — Я приду к тебе, — сказала она ветру. — Не для того, чтобы остановить. Чтобы быть рядом. Чтобы ты знал — ты не один. Она знала, что скоро один из них сделает свой шаг. Саске должен успеть убить Орочимаро до того момента, как наступит следующая фаза. — Ты дурак не меньше брата, не хочешь увидеть саму суть. — усмехнулась она сквозь слёзы, которых не позволяла себе. — И я, видимо, такая же. На четвёртый день пути она остановилась на привал у того самого храма. Сидела у костра, глядя на огонь, и чувствовала, как время уходит сквозь пальцы. Вокруг было тихо — только ветер шевелил листву да где-то вдалеке кричала ночная птица. — Тэн, — позвала она. Ворон подлетел, уселся на колено, склонил голову. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Она достала из рюкзака небольшую полоску тонкой бумаги и огрызок карандаша. Писала долго, тщательно выводила каждую букву, хотя слов было всего несколько: «Я возвращаюсь в Страну Огня. Через 4 дня буду в Конохе. Если понадоблюсь — ты знаешь, что делать. Береги себя. Акари». Свернула записку в крошечный рулончик, перевязала тонкой нитью. — Найди Итачи, — сказала она Тэну, привязывая послание к его лапке. — Ты знаешь его чакру. Передай и возвращайся. Я буду здесь до утра, а после направлюсь в Коноху. Ворон каркнул — коротко, по-деловому. Взлетел, сделал круг над поляной, будто прощаясь, и скрылся в ночном небе, растворившись среди звёзд. Акари смотрела ему вслед, пока чёрная точка не растаяла в темноте. — Возвращайся, — прошептала она. Она сидела у костра до глубокой ночи, глядя на огонь и думая. О том, что ждёт её впереди. О том, как встретят её в Конохе. О том, что скажет Цунаде. О том, увидит ли она Какаши. О том, что делать, если Саске сделает свой выбор раньше, чем она будет готова. Вопросов было больше, чем ответов. Но внутри жила твёрдая уверенность: она на правильном пути. Тэн вернулся через три дня. Акари уже пересекла границу Страны Огня и шла по знакомым местам. Лес здесь пах иначе — сосной, цветами, дымом далёких деревень. Воздух был мягче, теплее, роднее. Каждый вдох наполнял чем-то тёплым и щемящим. Она шла по тропе, когда почувствовала знакомый всплеск чакры. Подняла голову — Тэн пикировал сверху, сложив крылья, и в последний момент расправил их, мягко опускаясь на плечо. — Вернулся, — улыбнулась Акари, поглаживая его по голове. — Долго же ты. Устал? Ворон ткнулся клювом в щёку — живой, здоровый, довольный. На лапке болтался обрывок нити — записки уже не было. — Передал? Тэн каркнул — утвердительно. — Ты молодец, Тэн. Как он? Ворон склонил голову, будто пожимая плечами: ничего особенного, принял к сведению. Потом каркнул ещё раз — тише, будто спрашивая: «Ты как?». — Я в порядке, — ответила Акари. — Теперь да. Она посмотрела вперёд, туда, где за деревьями уже угадывались очертания Великого Леса Конохи. — Пошли, друг. Дом рядом. Чем ближе Акари подходила к Конохе, тем сильнее менялся пейзаж. Леса становились ухоженнее, тропы — шире. Появились указатели, патрули, небольшие деревеньки, живущие под защитой Великой Стены. Она шла пешком, не пользуясь техниками перемещения. Хотела прочувствовать каждый шаг, каждый вдох, каждую минуту этого возвращения. Тэн то сидел на плече, то взлетал, разминая крылья. На подходе к деревне её несколько раз останавливали патрули. Первый — на дальнем блокпосте, где двое молодых чуунинов проверили документы, которые Акари предусмотрительно достала из рюкзака. Они смотрели на неё с любопытством, но вопросов не задавали. Второй — ближе к воротам, где стража была серьёзнее. Здесь уже были джоунины, которые всматривались в неё дольше, но тоже пропустили. — С возвращением, Танака-сан, — сказал один из них, пожилой мужчина со шрамом на щеке. — Цунаде-сама предупреждала о возможном вашем прибытии. — Спасибо, — кивнула Акари. — Кстати, не знаете, Хатаке-сан в деревне? Стражник покачал головой. — Увы. Команда №7 на миссии. Срочный вызов — в Суне проблемы с Казекаге. Они выдвинулись около двух недель назад. Акари почувствовала, как внутри что-то оборвалось. — Сунна? А что с Казекаге? — переспросила она. — Сейчас в деревне Песка Сабаку но Гаара является — Казекаге. — Тот мальчик, что джинчуурики Однохвостого Шукаку? — Да. Похоже, Акацуки добрались до него. — Акацуки, — эхом повторила Акари. Кровь застыла в жилах. Итачи. Кисаме. Если они там... — Спасибо, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я пойду. Она шагнула в ворота. Коноха встретила её шумом. Главная улица гудела от голосов — торговцы зазывали покупателей, дети бегали с криками, женщины с корзинами спешили по делам. Где-то играла музыка, пахло свежей выпечкой и жареным мясом. Всё было таким обычным, таким мирным, таким живым, что у Акари перехватило дыхание. Она шла медленно, впитывая каждую деталь. Акари смотрела на знакомые улицы, и память накатывала волнами. Вот угол, где она впервые встретила Шисуи. Чуть поодаль, тренировочная площадка, где Шисуи учил её правильно метать кунаи. Не тем стандартным способом, который давали в Академии, а своим, особым, с учётом индивидуальных особенностей. Она подняла голову и замерла. На скале Хокаге появилось новое лицо. Пятая. Цунаде. Она смотрела на высеченный в камне профиль и чувствовала, как внутри поднимается что-то большое и тёплое. Женщина с решительным лицом и длинными волосами. Легендарная Тень. Одна из трёх легендарных саннинов. Внучка Первого Хокаге. И человек, который три года назад лично дал ей добро на эту миссию. — Ты не знала всей правды, но чувствовала. И доверилась мне. — прошептала Акари. Она вспомнила тот разговор. Цунаде тогда смотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом и сказала: «Возвращайся живой». — Я вернулась, Цунаде-сама, — сказала она тихо. — И принесла больше, чем обещала. Она свернула с главной улицы на боковую, потом ещё на одну. Ноги сами несли её туда, где прошло столько лет. Квартал, где она выросла. Рядом небольшая забегаловка, тут они с Какаши впервые ели рамен после того, как он стал её опекуном. Ей было лет шесть, она стеснялась и молчала, а он делал вид, что увлечён книгой, но украдкой поглядывал, всё ли с ней в порядке. Какаши был для неё не просто опекуном. Он был семьёй. Единственной семьёй. — Я вернулась, Какаши, — прошептала она. — А тебя нет. Акари остановилась у калитки, ведущую в многоквартирный дом, глядя на знакомые стены. Три года. А дом всё тот же. Чувствовался свежий запах краски, кто-то явно приглядывал за ним — окна целы, дорожки подметены, цветы в палисаднике живые. — Тэн, — сказала Акари ворону, — это мой дом. А теперь и твой. Ворон каркнул — одобрительно. Она толкнула калитку, поднялась на нужный этаж. Достала ключ — тот самый, что Какаши дал ей много лет назад. Сунула в замочную скважину. Замок щёлкнул. Внутри было темно и тихо. Пахло пылью, старыми свитками и почему-то мятой. Акари включила свет и замерла. Всё было так же, как в день её ухода. В ее комнате диван, на котором она спала, застелен пледом. На столе — стопка её книг, которые она забыла. На стене — её старые рисунки, которые Какаши так и не снял. А на холодильнике — записка, приклеенная магнитиком. Она подошла, взяла её в руки. Почерк Какаши — аккуратный, летящий: «Акари. Если ты это читаешь, значит, вернулась раньше меня. Извини, что не встретил — срочная миссия. Вернусь — поговорим. Какаши». Акари смотрела на записку, и к горлу подступал ком. Он оставил ей сообщение. На всякий случай. На тот маловероятный случай, если она вернётся, когда его нет. — Дурак, — прошептала она. — Какой же ты дурак, Какаши. Она прошла в гостиную, села на диван. Тэн устроился на спинке, внимательно наблюдая. В доме было пусто. Тишина давила на уши. Где-то тикали часы — единственный звук в этой застывшей реальности. — Они на миссии, — сказала Акари Тэну. — В Суне. Против Акацуки. Ворон каркнул — он понимал. — Итачи там может быть. Или Кисаме. А Саске... Саске где-то рядом с Орочимаро. И всё это происходит прямо сейчас, пока я здесь. Она сжала кулаки. — Я должна что-то делать. Но что? Броситься в Сунну? Помешать? Помочь? Встать между ними? Она не знала. Знала только одно: она не может сидеть сложа руки. — Тэн, — сказала она решительно. — Мы идём в администрацию. К Цунаде. Нужно узнать, что происходит. И сколько изменений прошло за это время. Она встала, надела куртку и вышла из дома, заперев дверь. Какаши вернётся. Она верила в это. Но когда он вернётся, она должна быть готова. Должна знать всё. Должна быть полезной. Путь в администрацию лежал через центр деревни. Акари шла быстро, почти бежала, и люди шарахались в стороны, чувствуя исходящую от неё энергию. Она влетела в здание, чуть не сбив с ног какого-то клерка с бумагами. Взлетела на третий этаж, распахнула дверь приёмной. Секретарша подняла голову, узнала её. — Танака-сан? Цунаде-сама ждала вас, но сейчас она... — Мне нужно к ней, — перебила Акари. — Срочно. Дело жизни и смерти. — Но она на совещании с советниками, — попыталась возразить секретарша. — Мне плевать. Акари толкнула дверь кабинета и вошла. Внутри было накурено — сизый дым вился под потолком, смешиваясь с запахом старой бумаги и чего-то ещё, неуловимого, тревожного. Цунаде сидела во главе длинного стола, заваленного свитками и отчётами. Справа от неё — двое стариков, которых Акари знала только понаслышке: советники Хомура и Кохару. Слева — начальник АНБУ, мужчина в маске, имени которого она не знала. Все четверо уставились на неё. — Акари Танака, — Цунаде не выглядела удивлённой. Только усталой. Бесконечно усталой. — Вовремя. Закрой дверь и садись. Акари закрыла дверь. Тэн остался в коридоре — ворон понимал, когда людям нужно говорить без свидетелей. — Я слышала про Сунну, — сказала Акари, не садясь. — Про Гаару. Про Акацуки. Команда Какаши там? — Да, — коротко ответила Цунаде. — И вы ничего не делаете? Хомура поперхнулся дымом. Кохару нахмурилась. Начальник АНБУ положил руку на меч. — Танака, — голос Цунаде стал жёстче. — Ты не в том положении, чтобы указывать Хокаге, что делать. Что было в наших силах — мы сделали. Сядь. Акари села. Но взгляд не отвела. — Я имею право знать, — сказала она твёрдо. — Какаши — моя семья. Наруто и Сакура — мои товарищи. И если там Акацуки... — Если там Акацуки, — перебила Цунаде, — то лезть туда без подготовки — самоубийство. У нас уже есть отряд. Команда Какаши, команда Гая, несколько отрядов поддержки. Они выдвинулись две недели назад. Последние данные — они вступили в бой. — Кто противник? — По докладам — Итачи Учиха и Кисаме Хошигаки, — ровно сказала Цунаде, глядя ей прямо в глаза. У Акари ёкнуло сердце, но она не подала вида. Итачи. Кисаме. Против Наруто, Сакуры, Какаши и команды Гая. Только что-то здесь не сходилось. Она слишком хорошо знала этих двоих, чтобы поверить, что они вступили бы в открытый бой без крайней необходимости. — Есть подтверждения? — спросила она. — Что? — переспросил Хомура. — Подтверждения, что это действительно были Итачи и Кисаме. А не кто-то другой в их обличье. В кабинете повисла тишина. Цунаде прищурилась. — С чего такие сомнения? — Слишком очевидно, — ответила Акари. — Акацуки не работают в открытую. Если они зачем-то пришли в Сунну, они бы действовали скрытно. А тут — бой, свидетели, доклады... Это похоже на прикрытие. Хомура фыркнул. — Девочка только вернулась и уже учит нас стратегии? Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? — Понимаю, — спокойно ответила Акари. — С советниками, которые просидели в кабинетах последние лет двадцать и забыли, как пахнет настоящий бой. Кохару побледнела. Хомура вскочил, опрокинув стул. — Да как ты смеешь, выскочка! Цунаде, если бы она была под присмотром Данзо, давно бы научилась держать язык за зубами! Акари встретила его взгляд холодно и спокойно. Внутри всё кипело, но голос оставался ровным. — Возможно. Но я не под присмотром Данзо. И никогда не буду. — Хватит, — оборвала Цунаде. Голос её прозвучал как удар хлыста. — Хомура, Кохару, вы свободны. Дальше я сама. — Цунаде! — запротестовал Хомура. — Я сказала — свободны. Советники вышли, бормоча что-то о неуважении и дурном воспитании. Хомура на прощание окинул Акари таким взглядом, что даже у Тэна, наблюдавшего в щёлку двери, перья встали дыбом. Начальник АНБУ тоже исчез — бесшумно, как и положено его службе. Когда дверь закрылась, Цунаде откинулась на спинку стула и устало потёрла переносицу. — Спасибо, что не дала мне договорить, — сказала она с сарказмом. — Я сама планировала их выгнать, но ты справилась быстрее. — Извините, — ответила Акари. — Я не привыкла молчать, когда чувствую, что правда на моей стороне. — Это заметно. — Цунаде усмехнулась. — Ладно. По поводу твоих сомнений... ты оказалась права. Только что пришли данные из Сунны. Те двое, с которыми сражались наши отряды, были не Итачи и Кисаме. Подставные. Из деревни их наняли, чтобы отвлечь внимание. Акари выдохнула. Не от облегчения — от подтверждения своей правоты. — Значит, настоящие где-то ещё. — Видимо. — Цунаде цепким взглядом всматривалась в лицо девушки напротив. — И это дерьмовые новости, потому что мы не знаем, где их искать. — Гаара? — Жив. Его успели вытащить. Но Акацуки забрали Шукаку. Так что считай, одного биджу они уже получили. Акари помолчала, переваривая информацию. — Что теперь? — Теперь — ждать. У нас нет ресурсов гоняться за призраками по всему миру. Команды возвращаются. Какаши, кстати, должен быть уже на подходе. — Какаши жив? — вырвалось у Акари. — Жив. Ранен, но жив. Отлежится — и снова будет торчать со своей книжкой. — Цунаде пристально посмотрела на девушку. — А ты, я смотрю, за него переживаешь. — Он мой опекун, — просто ответила Акари. — И семья. — Знаю. — Цунаде посмотрела на неё долгим взглядом. — Ладно. С этим разобрались. Теперь о тебе. — Обо мне? — Ты вернулась после трёх лет. У тебя за плечами — долгий путь обучения, о котором я знать не знаю. Ты научилась чему-то, что позволяет тебе рассуждать о тактике Акацуки на равных. И ты явно не та девчонка, что уходила. — Цунаде прищурилась. — Что будешь делать дальше? Акари задумалась. И в этой тишине, пока Цунаде ждала ответа, Акари вдруг остро, до боли, почувствовала всю тяжесть того, что скрывала. Пятая смотрела на неё — и, казалось, видела насквозь. Видела не только руны, не только изменившуюся чакру, но и тот самый выбор, который маячил впереди, как чёрная стена. «Она чувствует, — поняла Акари. — Она не знает, но чувствует. И ждёт, что я скажу». Что она могла сказать? «Цунаде-сама, я, возможно, умру, запечатывая древнюю богиню, которая когда-нибудь вернётся, и вы даже не узнаете об этом до последнего момента»? Или: «Не волнуйтесь, я найду способ, но если не найду — простите»? Она посмотрела на Хокаге — на женщину, которая потеряла стольких близких, что перестала считать. На женщину, которая сама стояла на грани смерти не раз и не два. И вдруг поняла: Цунаде поймёт. Не одобрит — поймёт. Потому что сама сделала бы то же самое. Но не сейчас. Не сегодня. Не тогда, когда Какаши ещё не вернулся, когда Саске где-то во тьме, а Итачи считает последние дни. «Я скажу ей, — решила Акари. — Когда придёт время. Когда уже нельзя будет молчать. А сейчас... сейчас я должна быть сильной. Должна делать вид, что у меня есть время. Что впереди — долгая жизнь. Что я не думаю каждую ночь о том, как будет выглядеть печать, пожирающая мою душу». Она вспомнила тот сон — неделю назад. Руны, вспыхнувшие белым огнём. Тело, рассыпающееся на миллиарды искр. И лицо — чьё-то лицо, смотрящее на неё с благодарностью. Она не знала, чьё. Может быть, Саске. Может быть, Какаши. Может быть, всех, кого она спасёт. «Я не хочу умирать, — повторила она себе в сотый раз. — Но если так надо... я не отступлю. Я не буду плакать. Я не буду просить пощады. Я сделаю это. Потому что я — дочь Мудреца. Потому что я — это я. Потому что кто-то должен». Она могла бы рассказать. Всё. О Шести Путях, о рунах, о том, кто она на самом деле. О Шисуи, о Данзо, о планах Итачи. Цунаде заслуживала знать. Она была Хокаге, она доверилась Акари, отпустила. Но что-то останавливало. Слишком большая правда. Слишком тяжёлая. Слишком опасная для чужих ушей — даже для ушей Пятой. Хару говорила: «Ты узнаешь, когда можно будет открыться. И кому». Сейчас было не время. — Для начала — выдохнуть, — сказала Акари. — Я три года в пути. Хочу нормально поесть, выспаться в настоящей кровати и просто... побыть дома. — Разумно, — кивнула Цунаде. — А потом? — А потом... — Акари пожала плечами. — Можно и миссии брать. Я всё-таки куноичи. Засиделась. Цунаде усмехнулась. — Кстати, об этом. — Она достала откуда-то из ящика анкету Акари, продлив перед собой. — Ты сколько уже в ранге чуунина? — Лет шесть, наверное. — Акари нахмурилась, припоминая. — Да, примерно. — А силы у тебя сейчас — как у хорошего джоунина. Или даже выше. — Цунаде смотрела на неё в упор. — Слушай предложение. Джоунинов у нас не хватает. После последних событий — тем более. А ты засиделась в чуунинах. — Вы предлагаете мне повышение? — удивилась Акари. — Предлагаю пройти экзамен, — поправила Цунаде. — Формальность. Пара тестов, собеседование с советом — и новая повязка. Если, конечно, не захочешь снова послать стариков куда подальше. Акари усмехнулась. — Я подумаю. — Думай. — Цунаде встала, давая понять, что разговор окончен. — Но недолго. Походу у нас война на носу, Танака. Нам нужны сильные бойцы. А ты — сильнее, чем кажешься. — Откуда вы знаете? — Я чувствую. — Цунаде подошла к окну, глянула на вечернюю Коноху. — И опыт у меня, знаешь ли, большой. Ты светишься, девочка. И не только рунами. Иди. Отдыхай. Завтра возможно встретишь Какаши. Акари поднялась, поклонилась. — Спасибо, Цунаде-сама. — Не за что. — Цунаде не обернулась. — И Танака... ты правильно сделала, что не стала рассказывать при стариках. Хомура и Кохару — не те, кому можно доверять тайны. — Я заметила. — Иди. Акари вышла в коридор. Тэн тут же перелетел ей на плечо, довольно урча. — Ну что, друг, — сказала она, гладя его по голове. — Пошли домой. Какаши может завтра вернутся — надо встретить его в порядке. Ворон каркнул — одобрительно. Они вышли из администрации в тёплую летнюю ночь. Где-то вдалеке светились окна домов, пахло цветами и дымом. Коноха жила своей жизнью, не зная о тех тенях, что сгущались на горизонте. Акари шла по знакомым улицам, и мысли её были далеко. «Когда придёт время, — прошептала она про себя, глядя на звёзды. — Когда придёт время... я должна буду решить. За секунду. За мгновение. Пока техника будет пожирать меня изнутри, я должна буду выбрать: жить или умереть. И если я выберу жить — смогу ли потом простить себе тех, кого не спасла? А если выберу умереть — смогу ли простить себе, что оставила их одних?» — Когда придёт время, — прошептала она вслух, но так тихо, что даже Тэн не расслышал. — Я сделаю правильный выбор. Я обещаю. Она не знала, кому даёт это обещание. Себе? Памяти отца? Тем, кто придёт после? Но слова прозвучали — твёрдо, окончательно, как приговор. И руны на руке вспыхнули ярче — всего на секунду, но достаточно, чтобы Цунаде, оставшаяся в кабинете, почувствовала этот всплеск чакры и нахмурилась. Пятая ничего не сказала. Не стала допытываться. Только посмотрела в окно на удаляющуюся фигуру девушки и подумала: «Что же с тобой случилось там, девочка? И что ты принесла с собой?» Но вопросов задавать не стала. Потому что иногда молчание — лучший ответ. И потому что она, Цунаде, слишком хорошо знала, каково это — нести груз, о котором нельзя рассказать. Тэн ткнулся клювом в щёку — поддержка. Впереди был дом. Впереди была встреча. Впереди была жизнь, которую нужно было прожить заново.