Пепел

Стены Азкабана давят не столько физически, сколько морально. На самом деле я абсолютно не понимаю, зачем здесь вообще нужны стены и решётки.  Замок — неприступная крепость, возвышающаяся над тёмными водами в забытой Мерлином части Северного моря. Иронично, учитывая то, что в каждой из камер верхнего отсека давно нет части стен и даже крыши.  Я изучил в своей камере каждый зазубренный камень, выучил каждую трещину, каждую выбоину на каменном полу. Сколько волшебников до меня сидело в этой камере? Сколько волшебников до меня сгинуло, перестало существовать, разбившись о скалы у подножия замка, или попросту сошло с ума, не выдержав гнёта этих стен? Я их не осуждаю. У меня было достаточно времени, чтобы разобраться в ошибках собственной жизни. Холодные ночи в этом месте тянутся невыносимо долго, превращая твоё существование в бесконечную пытку воспоминаниями. Дядя. Его перекошенное лицо, взгляд, даже перед лицом неминуемой смерти полный разочарования и отвращения — последнее, о чём я хотел бы вспоминать, теряя остатки рассудка. Но дементоры вызывают лишь худшие воспоминания. Он погиб из-за меня. Каждый удар моего сердца теперь отдаётся эхом вины в голове, разрывая меня на части.  У меня было достаточно времени обдумать свои поступки, но я остаюсь твёрдо убеждёнными в одном: я бы сделал это снова. Ради Анны, ради её спасения, я убил бы десятки, сотни, тысячи раз. Я раскопал бы могилу самих основателей, Мерлина, если угодно, но нашёл бы лекарство. Сейчас же я даже не знаю, жива ли она. И это второй червь, подпитывающий моё безумие. Я положил свою жизнь на спасение сестры, о судьбе которой в итоге ничего не знаю. Она больше никогда не писала мне. Иногда, (кажется, раз в год?), сюда приезжает сам Министр Магии, упиваться результатами своего великого торжествующего правосудия. Каждый год этот день становится смыслом моей жизни, поэтому я жду это мгновение, впиваясь отросшими ногтями в собственные предплечья — боль отрезвляет. Это ненадолго, но позволяет находится в рассудке.  Все потому что они — вся эта делегация — живое доказательство того, что мир за стенами Азкабана я не придумал. Что он существует, как и жалкие обрывки моих почти что исчезнувших воспоминаний.  Я почти не помню Хогвартс. Не могу вспомнить как выглядит мой дом в Фелдкрофте. Я не помню лица Анны, но знаю, что оно похоже на моё. Дементоры не оставляют от моей личности ничего, кроме зудящей в груди темноты. Я трогаю себя по лицу каждый раз, как просыпаюсь, чтобы осознать, что я всё ещё жив, несмотря на впалые щёки. Но это всё ещё не помогает мне справится. Каждый день, каждый час, каждая секунда в этом месте отнимает у меня что-то, что уже невозможно вернуть, — то, что когда-то делало меня Себастьяном Сэллоу. — Это не мог быть я… Это ошибка, это не мог быть я. В какой-то из дней мне неизменно становится хуже. Каждый раз, когда дементоры становятся голодными настолько, что спускаются на средний ярус. В этот момент я скрючиваюсь на ледяном полу, покрываясь холодным, липким потом ужаса и страха. От собственных отлетающих от стен слов мне никогда не становится лучше. — Нет… нет, это не я! Дядя, Анна! — я шепчу в пустоту слова, которые в этом месте ничего ни для кого не значат.  Я содрогаюсь в агонии, когда очередная крупица света покидает моё тело и исчезает в пучине бесконечного страха, облачённого в бесформенную чёрную рвань.  Липкая вина обволакивает меня, словно грязью, отравляя разум, я слышу слёзы Анны и её крики. Я не помню, что я сделал не так.  Мёртвые глаза дяди отражаются в каждом отблеске лунного света, проникающего через узкую щель в стене. Глаза, полные презрения и жалости. Даже после своей смерти он не может заткнуться и оставить меня в покое. Долгие годы, проведённые в этой проклятой тюрьме, должны были уже сломать меня, превратить в безвольную оболочку, как и всех остальных на этом этаже: марионетки, вынужденные доживать свои дни в виде корма для монстров под кроватями, которыми обычно пугают непослушных детей перед сном.  Кажется, это тоже мои воспоминания. Я не могу ничего вспомнить о старой жизни. Я её придумал? Я ведь мог всё это придумать, верно? От дементоров нельзя спрятаться, но они забирают у тебя только светлую сторону твоей жизни. Боль остаётся со мной с самого первого дня в этих жутких, промозглых стенах. Острая, жгучая боль, носящая аристократичное имя Оминис Мракс. Всё вокруг меня рухнуло, обратилось в пепел в один день, по одному принятому решению тех, кому я когда-то по глупости решил доверить свою жизнь. Воздух полон этого пепла, и я намерен сделать так, чтобы другие разделили мою участь. Имя Оминиса Мракса выжигает мне язык каждый раз, стоит только произнести его вслух. Я забыл лицо родной сестры, почти не помню своё, но льдистый холод его светлых глаз не смогу забыть никогда.  Эта боль — боль предательства — даёт моему разуму сохранять дымчатую ясность, заставляет сражаться за себя и свою целостность, не позволяя мне стать очередной жалкой трапезой для голодных беспощадных монстров.  Анна мне не пишет мне, и я могу понять почему. То, что случилось с Оминисом — снится мне в страшнейших из кошмаров. Оминис — мой лучший друг, моя любовь, моя несгораемая жизненная одержимость. Я ненавижу его так сильно, что иногда прокусываю губы до крови, стоит случайно вспомнить звук его голоса.  Он звучит так далеко в моём сознании, но обжигает мочку моего уха горячим дыханием так отчётливо, что моё тело покрывается мурашками.  Его шёпот раздаётся там, куда не в состоянии добраться даже дементоры: безумие — это не радость, не положительная эмоция, им просто нечего здесь сожрать.  Когда меня на время отпускает вина, а осуждающий взгляд Соломона исчезает, я в бреду шепчу его имя так, будто оно — четвёртое из непростительных заклинаний.  Оминис разорвал линию моей жизни своими изящными аристократичными пальцами, отправив меня гнить на самый отшиб Северного моря, не испытав при этом ни секунды смятения. Если кто и заслуживает носить фамилию Мракс, так это он.  Тем не менее, я всё ещё помню мгновения, проведённый с ним. Это обрывки воспоминаний — рваные, тусклые, но которые из меня не вырвать даже дементорам. Потому что всё, что я помню об Оминисе, — далеко от счастья. Я невольно вспоминаю прикосновения его рук, обжигающих мою кожу, лёжа на мокром от недавно прошедшего шторма полу. Ткань грязной полосатой робы липнет к телу, собираясь на выпирающих костях.  Я не помню, была ли его рука когда-либо тёплой, но его тихий шёпот в тишине факультетской спальни заставлял мою кровь кипеть. Мне ведь это не кажется? Или я всё это выдумал? Теперь нет никакой разницы — всё это превратилось в пепел, в ядовитый дым ненависти. Я пытаюсь представить его лицо, но черты ускользают из моих мыслей, остаётся только размытый образ незрячих глаз и созвездие из родинок на щеке.  Спустя долгие, мучительные годы, я всё ещё ничтожно жалок в своих попытках понять, что им двигало. Забота? Страх? Я не понимаю, зачем хочу узнать это. Темнота во мне смеётся, подбираясь ближе к моему рассудку. Я давно стал желанным не только для изголодавшихся по эмоциям дементоров; сила, превыше их низменного существа, дремлет внутри моего тела. — Может быть, ты никогда и не любил меня на самом деле? Никто мне, естественно, не отвечает. Только тишина. Давящая, уничижительная тишина Азкабана. Эта мысль обжигает меня, разъедает мою душу. Я падаю в горячую месть, боль и тоска переплетаются во мне, сворачиваясь на сердце тугим клубком.  — Я вернусь за тобой,— шепчу я сквозь стиснутые зубы, глядя на тёмный, мокрый потолок. — И ты заплатишь за всё.  Смерть дяди стала моей гноящейся раной. Предательство Оминиса — искуснейшим из всех ядов, навсегда отравивший мою кровь, всё моё существование.  И я выпущу этот яд на свободу. И пусть мир горит. *** Мысли о мести помогают мне не сойти с ума.  Я упиваюсь этими мыслями, подпитываю ими свой бездонный, пожирающий меня гнев. Я не знаю, осталось ли во мне на сегодняшний день хоть что-нибудь из того, что делало меня собой. Кто я? Кем я был? Кем я не был? Мысли в голове скатываются в гигантский липкий ком, в них так тяжело разобраться.  Месть является моим маяком, путеводной звездой, которая ведёт меня через темноту, не даёт упасть в бездну из собственных демонов. Я почти потерял интерес к воспоминаниям. Они — жалкие клочки той, былой жизни, вкус которой я уже и не вспомню. Прыжок в темноту — вот что манит по-настоящему. Азкабан не делает безумным. Азкабан — и есть чистое безумие. Полная изоляция в клетке с самим собой. Месть — единственное, что остаётся  ярким. Я хватаюсь за неё как за спасительный канат, стоя на краю бездонной пропасти. Стоит лишь отступиться, даже подумать о чём-то другом — и дементоры выпьют меня досуха, заберут то, что ещё осталось от моей так называемой души. Побег из тюрьмы оказался проще, чем казалось. Тьма, которую я носил в себе, стала моим союзником. Она окрепла, насытилась магией, плела тени, шептала, открывала двери.   Я изучал Азкабан.  Каждую трещину, выбоину, слабую точку в вековых защитных чарах. Я знал, когда дементоры голодны, знал, когда они наиболее бдительны, а когда они абсолютно безразличны к любому из умирающих от отчаянья узников.  Дементоры — это материя, тёмная, мрачная, первозданная. Я касался такой раньше, держал её в руках в форме проклятой, горящей кроваво-красным, реликвии. Теперь она — неизменная часть меня. Поэтому я изучал. Плёл спасительную сеть из Тёмной магии. Она говорила со мной, обнимала меня, как нечто дорогое, нашептывала могильным холодком моё предназначение.  Я подпитывался страхами и отчаянием, яростью и жаждой мести, а когда дементоры приходили снова — становился частью её вселенной. Тёмная магия укрывала меня своим саваном, обнимала мое измождённое грязное тело с такой болезненной нежностью, что это позволило мне выжить. Когда на Азкабан обрушился очередной шторм — острые волны разбились о скалы, а дождь заливал воду в каждую из тысячи расщелин,— меня вела вперёд взращённая годами ярость. Воспоминания, обрывки образов смешиваются в моей голове. Я не знаю, кому они принадлежат. Могут ли это быть мои воспоминания? Кому они принадлежат? Я нашептываю под нос неизвестные мне слова, странные напевы, и эти слова разламывают ткань реальности.  Воздух трещит от необузданной энергии, а по телу расползаются мурашки. Волшебникам на самом деле никогда и не была нужна волшебная палочка, магия и так течёт в наших венах. Руны, нацарапанные на стенах моей же кровью, оживают, пульсируют ярким алым светом. Через секунду происходит взрыв — такой оглушительный, что древняя кладка замка идёт глубокими трещинами.  Защитные чары, веками плотным куполом сдерживавшие тьму Азкабана, ломаются, разлетаясь в остатки светящейся пыли. Тьма выплескивается из меня наружу, сметая всё на своём пути. Я стою в центре хаоса и не осознаю себя. Я и есть хаос, вырвавшийся в мир из рваных лохмотьев тюремной робы. *** У хаоса есть цель.  Я направляюсь в поместье Мраксов, прямиком в родовое гнездо ядовитых змей. Я не знаю точно, там ли сейчас Оминис, но Темнота ведёт меня, и я всецело ей доверяю. На улице меня встречает ливень. Я долгое время не двигаюсь с места, подставляя своё осунувшееся лицо холодным каплям. Мир ощущается иначе по другую сторону запертой клетки. Воздух в этом чужом для меня мире не пахнет смертью и разложением. Министерство Магии не сможет остановить меня от совершения моего первого акта мести. Главный оплот безопасности волшебного мира рухнул этой ночью, погребя под каменными завалами любую надежду на светлое будущее. Поместье Мраксов встречает меня тишиной. Мрачное, промозглое здание, темнейшее из чудовищ, до самых камней основания пропитанное Тёмной магией. Я чувствую её; она нежно тянется ко мне в приветствии, гостеприимно распахивая передо мной свои двери. Каменные коридоры чужого родового поместья похожи на бесконечный лабиринт. Эти стены впитали в себя так много боли, что я чувствую её следы, въевшиеся в ткань фамильных гобеленов. Тёмная магия пульсирует по близости, растворенная в вековой пыли.  Теперь я вижу сквозь позолоту и яркие нити не историю славы древнейшего магического рода, а хронику их страданий, жестокости и той цены, которую они веками платили за поддержание собственного могущества.  Когда рядом нет дементоров, воспоминания возвращаются ломанными обрывками. Я знаю, как Оминис ненавидит это место. Это делает его ещё более идеальным для нашей последней встречи.  Когда я останавливаюсь перед закрытой резной дверью гостиного зала, моё сердце бешено колотится. Я не чувствую страха — одно только липкое предвкушение. Я схожу с ума от желания увидеть его лицо. От жажды выпить выражения ужаса в его глазах, как только он поймёт, что я пришёл за ним.  Необузданная сила распахивает передо мной дверь. Воздух электризуется; дом чувствует мою еле сдерживаемую ярость и лишь подпитывает её.  Я нахожу его у самого дальнего окна. Он стоит ко мне спиной, в его светлых длинных волосах путается лунный свет. Он кажется мне таким хрупким, таким уязвимым, таким… прекрасным в этот момент. Совсем таким же, каким был пять долгих лет назад.  — Себастьян, — произносит он тихо, не оборачиваясь. — Я знал, что ты придёшь. Звук его голоса прибивает меня к полу. — Ты знал? — Произношу я с ядовитой усмешкой, от которой сводит скулы. — Знал, что я приду уничтожить тебя? Он медленно поворачивается. Его слепые глаза смотрят в мою сторону, но я знаю, что он меня не видит. Не существует в мире магии, способной исправить поломанный генетический код. Но он ощущает. Чувствует. Видит меня по-другому. Годы сделали его только прекраснее. Сошла юношеская мягкость, черты лица заострились, стали аристократичнее. Оминис стал выше, изысканнее, и от этого я ещё отчетливее ощущаю разросшуюся пропасть между нами.  Она всегда была огромной, но теперь кажется непреодолимой. Я стою перед ним в порванной мокрой робе, от меня несёт грязью, смертью и отчаянием. Я роняю капли с одежды на его дорогой зелёный ковёр, хотя частью оставшейся во мне души прекрасно понимаю, что даже находиться с ним в одной комнате я больше не имею права.  — Я сделал то, что должен был, — спокойно произносит он. — Я не мог допустить, чтобы ты пошёл дальше по этому пути.  — Ты не мог допустить? — сквозь зубы цежу я, сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Ты лишил меня всего! Ты отнял у меня мою жизнь! И ты думаешь, я смогу тебя простить? Я сокращаю расстояние между нами и хватаю его за подбородок. Мои пальцы оставляют грязные следы на бледной, мраморной коже, усыпанной родинками. Я хочу вгрызться в его лицо, ударить, разорвать его на маленькие части, но что-то останавливает меня.  Любовь.  Она все ещё теплится во мне, несмотря ни на что. — Я любил тебя, Оминис, — я почти касаюсь его губ своим холодным отчаянным шепотом, — я любил тебя больше всего на этом проклятом свете. — Я тоже любил тебя, Себастьян, — Оминис меня не боится. Я чувствую его спокойный пульс и размеренное биение сердца. Он касается моего предплечья, и это прикосновение прожигает мне кожу. — Именно поэтому я и должен был остановить тебя. В ответ я впиваюсь губами в его губы. Моё тело пронзает ток, когда Оминис вцепляется в мою мокрую, прилипшую к телу рубаху. Он отвечает мне — жадно, страстно, так, будто я когда-либо действительно мог был быть тем, кто ему нужен. Он запускает пальцы в мои грязные, спутанные волосы, и сжимает их с такой нежностью, что это вызывает во мне праведный страх. Что, если я ошибся? Что, если все ещё можно изменить? Что, если….? Оминис прерывает поцелуй и крепко обнимает меня, прижимаясь ко мне всем телом. — Я знал, что ты в итоге найдёшь способ вернуться ко мне. Его голос светится мягкой, невинной, почти святой нежностью. Я сжимаю худыми пальцами ткань его мантии на спине, в нос бьёт свежий запах его шелковых волос и дорогого парфюма.  Так пахнет тюрьма, в которую я добровольно возвращаюсь. Оминис всегда умел делать меня слабым — зависимым от тепла его кожи и лёгкости прикосновений. Я нежно целую его в висок и шепчу на ухо на незнакомом мне наречии. Оминис обмякает у меня на руках в эту же секунду.  Я опускаюсь вместе с его остывающим телом на дорогой ковёр, тяжело дыша. В доме воцаряется мёртвая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих в камине углей. Я сделал это. Я отомстил. Но вместо ощущения триумфа — пустота, холодная и бездонная. Она разливается по жилам, как горечь от собственного поражения — скапливается под корнем языка. Потому что даже сейчас, глядя на его бледное, красивое лицо, на ресницы, отбрасывающие тень на щёки, я понимаю, — я всё ещё его люблю. И в этой любви нет ни капли света.  Лишь пепел.