пыльные созвездия

звёзды, когда-то криво вырезанные тупым перочинным ножом из промокшего насквозь картона и аляповато прибитые к потолку, уже начинают сливаться в единую грязно-серую массу, давящую на сознание куда сильнее, чем прогнившие доски. но базилио, кажется, всё ещё может различить каждую, — тусклую и безнадёжную, — собрать по памяти все выдуманные ими с алисой созвездия даже тогда, когда его глаза прикрыты, а на душе тяжёлым противным илом оседают воспоминания очередного дерьмового дня. базилио всегда был чувствителен к запахам, и сейчас может хвост отдать на отсечение, что привычная для их подвала, перманентно разгоняющая кровь, смесь удачи, азарта и опасности сменилась на амбре гниющих апельсинов, которое он притащил в складках своего вечно грязного плаща. ещё пахнет вездесущим алисиным «я же говорила», мешается с запахом провала, который лисица предчувствовала, но всё равно позволила ему, её глупому чёрному коту, попробовать, поиграть. и проиграть, ощущая, как на рёбрах вырисовываются синяки в форме подошв чужих сапог, а грязь под синющими ногтями болезненно забирается под разорванную кожу. мужчина лежит на спине, раскинувшись в позе очередной местной звезды, и не решается поднять голову, полностью увлечённый раздающимся из угла методичным скрипом — алиса точит свои коготки. она не упрекала его, не жалела и не осуждала; всего лишь привычно существовала — ядовитая, невозможно красивая и неприкосновенная в своём скромном бытие. а базилио от этого внутренне накрывало только сильнее — хотелось закричать, нарваться на насмешки, на грубое «сам попёрся — сам и расхлёбывай», почувствовать, как алисины клыки впиваются в натянутую кожу его живота, как всё острое, что есть в ней, оставляет на нём следы, а не сидит так напыщенно и спокойно, словно и базилио наказывать-то не за что. ему хотелось завыть, броситься в ночь да притащить ей что-нибудь прямо в зубах, — стеклянную побрякушку или дохлую крысу, смотря, что попадётся первым, — кинуться девушке в ноги, заработать улыбку, руку в сальных волосах и прощение. она слишком давно не чесала его за ухом; она слишком долго игнорировала его протяжные «amore mio». — mio caro, — наконец мелодично и почему-то слишком-слишком близко раздаётся голос лисицы. — ты весь в грязи. базилио всё-таки приходится приподнять голову; базилио приходится столкнуться с изучающим взглядом зелёных глаз напротив — и действительно близко — только руку протяни. но он не протягивает, не решается. садится, собирается комочком на колющем сене, подтягивая ноги к груди, да уже приоткрывает рот, чтобы что-нибудь сказать — сам не знает что, застывает между извинениями и оправданиями, а алису не интересует ничего из этого. она шагает, упирается коленями в хлипкий каркас кровати — и толкает его ладошкой прямо в лоб, несильно, но он всё понимает. грузно рушится на желтоватую тряпку, обёрнутую вокруг чего-то, напоминающего по форме подушку, поднимает волну пыли, чувствует кислый запах пота и ощущает, как промозглая ткань касается голой кожи его шеи. пока базилио ёрзает, пытаясь избавиться от противного холода, пронизывающего его вплоть до самого позвоночника, алиса уже оказывается над ним, не даёт подняться, пригвождая его к тряпью всем своим естеством. мужчине остаётся только вздыхать, будучи зажатым между тёплым женским телом, касаться которого ему пока не разрешали, и противной сыростью, которая лезет ему под кожу, разрешения не спрашивая. пальцы девушки — быстрые и цепкие, как и положено лисьим, — впиваются в его грязную рубаху с такой силой, что раздаётся треск не самой крепкой ткани. и вот кожа базилио, бледная, цветущая фиолетово-чёрным и болезненно обтягивающая лёгкие на вдохе, становится открыта влажному прохладному воздуху подвала и насмешливо-изучающим искоркам в глазах его горячо любимой лисицы. он замирает с распахнутыми глазами, нетерпеливо зажав в кулаках ткань его же собственных штанин. но алиса, его добрая-добрая алиса, приучившая уличного кота к своим осторожным касаниям, никогда никуда не торопится. она медленно опускается сверху на бёдра базилио, коленями крепко сжимает бока, и её платье, грубая и шершавая ткань, скрипит на его оголённой коже. сквозь дыры в подоле мужчина улавливает жар её тела — настоящий, животный, затмевающий собой всю окружающую их гниль. ладони алисы гуляют по его груди и животу, коготки оставляют наливающиеся красным полосы прямо поверх синяков, — базилио шипит, болезненно мяукает, но от касаний не уходит. наоборот подаваться вверх пытается, ловить все прикосновения и не оставлять на своём теле совсем ничего для себя. боль от слишком сильно прижатых к коже ногтей мешается с эйфорией — это всё происходит она здесь никуда не ушла не отвернулась она рядом и трогаеттрогаеттрогает. она дышит совсем близко — он чувствует её тяжёлые вздохи на своём лице, но девушка не касается его губами даже тогда, когда базилио отрывает вмиг ставшую тяжёлой голову от подушки, чтобы приблизиться к ней сильнее. он пытается что-то сказать, выдохнуть её имя, но из горла вырывается лишь хриплый надрывный скулёж, когда её пальцы, эти нежные невообразимо горячие пальцы, находят пуговицы его штанов. одна, вторая, третья — и вот в мир базилио, сконцентрированный только на одной алисе, врывается новая грань, которую она так легко ему подарила. грубая ткань стягивается с бёдер практически без участия самого мужчины — ему трудно шевелиться, но он всё-таки может лениво приподняться даже тогда, когда девушка сидит на его коленях. холодный гнилостный воздух касается его кожи совсем недолго — практически сразу базилио чувствует горячее девичье лоно сквозь тонкую ткань её собственного поношенного белья. он вздрагивает, выгибается послушно, впиваясь руками в пыльное сено и разрывая его пальцами; а она лишь усмехается, елозит туда-сюда по бёдрам мужчины, но не мучает долго ни его, ни себя. алиса приподнимается над ним на мгновение, быстро стаскивает с себя всё лишнее, не требуя помощи базилио, — платье легко снимается и так, оголяя в полумраке, прорезаемом лишь лунным светом из щелей потолка, небольшую россыпь веснушек на покатых бледных плечах, изгиб рёбер, манящий силуэт грудей. когда она опускается на него снова, уже без преград, кожа к кожа, базилио не сдерживает хриплый стон. и только после этого алиса начинает двигаться — контролирует каждый сантиметр, каждый вздох, её бёдра двигаются лениво, с нарочитой медлительностью, словно проверяя выдержку базилио. а базилио будет довольствоваться всем, что алиса захочет ему дать, — каждым толчком девушки он вгоняется сильнее в тлен, в колкое сено, задыхается, захлёбываясь смесью запахов, — её пот, дешёвые духи, давно впитавшиеся в кожу и ставшие частью её собственного аромата, пыль и влага, а ещё — он сам, его личный страх и дикое, неконтролируемое возбуждение, вызванное собственным послушанием и поднимающееся из самого низа живота. её руки, упёршись в его плечи, держат мужчину на месте, не дают сбежать от проникновения, смешанного пота и совместной грязи — единственно возможной формы прощения. он не может поцеловать её — алиса на даёт, не разрешает, держит голову выше, чем он может дотянуться, смотрит куда-то поверх него, в поглощающую темноту, с которой делится судорожными вздохами. тело базилио начинает отзываться судорогами, непроизвольными толчками навстречу; он теряет последние остатки контроля, позволяя своим пальцам найти бёдра алисы. и тогда она, почувствовав это, наконец опускает на него взгляд — в её взгляде мелькает то самое немного насмешливое, но безгранично родное понимание. девушка замедляется, практически останавливается, заставляя его застонать от наливающегося невыносимого возбуждения, которое так сложно выносить бездействуя. а затем алиса одной рукой хватает его за длинные пряди у виска, твёрдо пригвождая голову мужчины к подушке из сена, и наклоняется так, чтобы её горячее дыхание обожгло его пылающее ухо: — мой бедный... stupido gatto... — шепчет она, срываясь на итальянский и разбивая фразы в такт новым, уже неотвратимо жёстким и резким толчкам своих бёдер. её грудь бьётся о его, дыхание прерывается, а слова становятся менее осознанными, но более эмоциональными: — тебе сегодня причинили боль, да? о, мой нежный povero basilio... он не может ответить — только хрипит сквозь зубы, когда его тело напрягается в последнем отчаянном усилии. следом на его грудь неосторожно рушится тело алисы, вновь заставляя мужчину болезненно застонать. девушка не движется, лишь судорожно дышит, наконец-то полностью прижимаясь к нему, а он только складывает свои руки на её оголённой спине, вдыхая запах потных девичьих волос. тишина нарушается лишь их хриплым распутным дыханием. где-то щель в стене пропускает холодную струйку воздуха, бегущую прямо по мокрой спине базилио. его голова лежит на плече алисы, а её пальцы задумчиво перебирают спутанные пряди мужских волос. базилио поворачивает голову, утыкается носом в оголённые груди девушки, и его губы беззвучно шепчут: — спасибо. над ними, в щелях потолка, тускло мерцает одна-единственная, чужая, нарисованная не ими, звезда.