Cortis истории +18

Последний урок тянулся бесконечно, застревая в горле густой и скучной патокой. В корейских школах вечер — это лишь продолжение дня, и когда за окнами начали сгущаться глубокие синие сумерки, свет люминесцентных ламп в классе стал казаться невыносимо едким. Хару сидела за последней партой у самого окна, подперев подбородок ладонью. Её взгляд был прикован к медленно зажигающимся уличным фонарям. Переезд из Японии в Корею стал для неё настоящим испытанием на прочность. Корейский язык, такой похожий на японский по структуре, но совершенно чужой по звучанию, давался ей с огромным трудом. Она чувствовала себя маленьким островом в океане чужих слов, которые разбивались о её молчание. С её миниатюрным ростом, каштановыми волосами и аккуратной челкой она выглядела как хрупкая кукла, которую хотелось спрятать от всех ветров. Но те, кто пробовал заговорить с ней, быстро натыкались на колючий взгляд и ледяное безразличие. Хару не была «милой японкой» из комиксов — она была гордой, дерзкой и крайне неуступчивой. Друзей не было, да она и не стремилась их заводить. Но один человек совершенно не понимал слова «нет». Стоило Хару подумать о нем, как за стеклом, на школьном дворе, мелькнула знакомая фигура. Мартин. Этот огромный стодевяностосантиметровый титан умудрялся быть заметным даже в полной темноте. Его школьный пиджак, как обычно, был распахнут, а растрепанная шевелюра торчала в разные стороны. Увидев Хару в окне второго этажа, Мартин засиял так ярко, что мог бы заменить собой фонарь. Он начал размахивать своими длинными ручищами, едва не задевая проходящих мимо учеников, и широко улыбаться, обнажая ровные зубы. Хару смотрела на это нелепое зрелище сверху вниз. Её губы непроизвольно дрогнули в едва заметной, призрачной улыбке, которую она тут же подавила, возвращая лицу привычную маску льда. — Дурак… — негромко прошептала она на японском. Она знала, что сейчас урок закончится, и этот шумный, неуклюжий парень, который постоянно краснеет, когда она на него смотрит, снова будет ждать её у выхода. Он не знал японского, она почти не понимала корейский, но его настойчивость была сильнее любых языковых барьеров. Мартин на улице вдруг споткнулся о бордюр, пытаясь одновременно махать ей и идти задом наперед, и чуть не растянулся во весь свой гигантский рост. Он тут же выпрямился, густо покраснел даже на морозе и снова виновато улыбнулся ей, почесывая затылок. Хару вздохнула и начала медленно собирать учебники в сумку. Она понимала: этот вечер снова не будет спокойным. Осенний воздух в Сеуле уже обжигал легкие своей предрассветной прохладой, а опавшие листья с сухим шелестом носились по школьному двору. Хару вышла на крыльцо, плотнее кутаясь в свое светло-бежевое пальто. Красный шарф, обмотанный вокруг шеи в несколько слоев, делал её лицо совсем крошечным, а каштановые волосы на его фоне казались еще темнее и мягче. Она сделала всего пару шагов и тут же уперлась взглядом в «живой столб», который неподвижно замер прямо на её пути. Мартин стоял, засунув руки в карманы школьных брюк. На нем был лишь тонкий пиджак, наброшенный на футболку, и он даже не вздрагивал от холодного ветра, хотя кончик его носа уже заметно порозовел. Увидев Хару, он мгновенно выпрямился, и на его лице расцвела та самая широкая, обезоруживающая улыбка, от которой его глаза превращались в узкие щелочки. — Хару-чан! — воскликнул он, и его голос, казалось, заполнил собой всё пустое пространство двора. — Ты сегодня... ну... просто невероятно милая. Прямо как картинка! Хару медленно подняла голову, закидывая её назад так сильно, что едва не потеряла равновесие. Смотреть на Мартина с её ростом было всё равно что пытаться разглядеть вершину небоскреба. Она чуть прикрыла глаза, скрывая мимолетное смущение за маской безразличия. — Спасибо, — негромко ответила она на корейском, тщательно выговаривая каждый слог. Она продолжала стоять и смотреть на него. Между ними повисла пауза, наполненная шорохом листьев. Мартин замялся, его огромные плечи смешно дернулись, а по щекам пополз предательский румянец. Было видно, что он борется с волнением, пытаясь решиться на что-то важное. — Хару, я... это... — он запнулся, а потом резко запустил руку в карман пиджака. — Вот! Это тебе. Он протянул ей небольшую открытку. Хару осторожно взяла её своими миниатюрными пальчиками, которые на фоне его огромной ладони казались совсем игрушечными. Развернув плотную бумагу, она замерла. Вся открытка была исписана от руки. Иероглифы и знаки каны были кривыми, дергаными, некоторые линии были жирнее других — было видно, что автор не писал, а буквально вырисовывал каждое слово, подолгу сверяясь с образцом. Это был самый корявый японский, который она видела в своей жизни, но Хару сосредоточенно вчитывалась в неровные строчки. «Хару-тян. Сегодня последний день фестиваля фонарей. Хотела бы ты... пойти со мной?» Она застыла, не поднимая глаз. В голове пронеслось воспоминание о том, как Мартин в последние дни постоянно сидел в библиотеке с какими-то самоучителями, хотя обычно его там и под дулом пистолета не увидишь. Значит, он всё это время... для неё? Хару почувствовала, как её ледяная броня дает трещину. Она медленно сложила открытку и посмотрела на Мартина. Тот стоял, затаив дыхание, и выглядел так, будто ждал приговора суда — его огромная фигура даже как будто стала меньше под тяжестью ожидания. — Ты... сам писал? — спросила она на корейском, указывая на открытку. Мартин усиленно закивал, его растрепанные волосы забавно задвигались. — Да! Словарь... интернет... — он замахал руками, пытаясь объяснить процесс. — Очень трудно! Мозг — бум! Но я очень хотел, чтобы ты поняла. Хару снова уткнулась подбородком в красный шарф, скрывая нахлынувшую улыбку. Этот неуклюжий титан был слишком искренним, чтобы продолжать играть в «ледышку». — Хорошо, — тихо произнесла она на японском, а затем, увидев его непонимающий взгляд, добавила на корейском: — Пойдем. Фестиваль. Мартин застыл на секунду, переваривая ответ, а потом издал такой восторженный звук, что пара птиц на ближайшем дереве в ужасе взлетела. — Да?! Правда?! Ура! Хару-тян, ты не пожалеешь! Ты знаешь там есть вкусные уличные еды и… Айщ! Он так активно зажестикулировал, что действительно зацепил плечом рекламный щит у ворот, заставив его громко зазвенеть. Хару не выдержала и негромко рассмеялась, прикрывая рот ладошкой. — Baka... — повторила она, но на этот раз в её голосе не было и капли холода. Вечерний Сеул превратился в живой, пульсирующий океан огней. Фестиваль фонарей был в самом разгаре: вдоль набережной и узких улочек тянулись бесконечные ряды палаток, над которыми поднимался густой, аппетитный пар. Запах жареного мяса в соусе терияки смешивался со сладким ароматом сахарных сот и свежей выпечки. Повсюду висели яркие бумажные фонарики, отбрасывающие на лица прохожих теплые, золотистые блики. Глаза Хару, обычно холодные и сосредоточенные, теперь сияли, как два драгоценных камня. Она вертела головой, стараясь рассмотреть всё сразу: и шипящие на огромных сковородах морепродукты, и ряды игровых автоматов с яркими неоновыми вывесками. Она действительно напоминала маленькую кошку, которая впервые попала в огромный зал, полный шуршащих игрушек. Мартин, возвышаясь над толпой, как добрый великан, не сводил с неё восхищенного взгляда. Каждый раз, когда Хару указывала пальцем на какую-то диковинную еду, он тут же доставал кошелек. Она впервые попробовала раскаленный ттокпокки в остром соусе, забавно дуя на губы и жмурясь, а затем восторженно закивала, когда Мартин протянул ей соттёк-соттёк — палочку с сосисками и рисовыми хлебцами. На её лице отражался такой детский, искренний восторг, что ледяная броня «дерзкой японки» окончательно испарилась, оставив лишь очарованную девушку. Проходя мимо стенда с тиром и игровыми автоматами, Мартин заметил, как Хару на секунду задержала взгляд на одной из игрушек. — Погоди секунду, я сейчас! — выпалил он и, неловко задев плечом прохожего, бросился к автомату. Хару наблюдала, как этот огромный парень, закусив губу от усердия, сражается с механической «клешнёй». С третьей попытки, когда толпа вокруг уже начала подбадривать неуклюжего гиганта, Мартин наконец вытащил приз. Это была большая, нелепая, но очень мягкая игрушка. — Вот! Твой трофей! — он с гордостью протянул ей плюшевого зверя. Хару взяла игрушку, внимательно осмотрела длинную шею и пятнистую спину, а затем, ткнув пальцем сначала в игрушку, а потом в Мартина, серьезно произнесла: — Похож. Твоя копия. Это был жираф. Мартин на мгновение замер, а потом разразился таким громовым смехом, что Хару сама не выдержала и улыбнулась. — Жираф? Ну да, такой же длинный и иногда не знает, куда деть свои ноги! — признал он, краснея от удовольствия. Но самым ярким моментом стала фотобудка. Мартин буквально затащил её внутрь, уверяя, что без этого фестиваль не считается законченным. Внутри было тесно, особенно для него. В корзине с аксессуарами Мартин выбрал два ободка: себе — с длинными ушами зайца, а Хару — с аккуратными ушками кошки. Начался отсчет. На первых кадрах Хару выглядела растерянной и серьезной, а Мартину приходилось почти складываться пополам, сгибая колени, чтобы его голова не упиралась в потолок и вообще попала в кадр. Он кривлялся, показывал «мир» и пытался рассмешить её. И вот, на последнем, четвертом снимке, что-то произошло. Мартин, всё еще согнутый в три погибели, нежно приобнял её за плечи, а Хару, вместо того чтобы отстраниться, вдруг расслабилась. Она подняла голову, посмотрела на этого смешного «жирафа» в заячьих ушах и искренне, во весь рот улыбнулась. Вспышка зафиксировала этот миг: крошечная, сияющая Хару и огромный, бесконечно счастливый Мартин. Когда лента фотографий выскочила из принтера, Хару бережно взяла её в руки. Она долго смотрела на их общее фото, где они были на одном уровне — не по росту, а по той невидимой теплоте, что теперь связывала их. Вечер плавно подходил к своей кульминации, и атмосфера вокруг становилась всё более сказочной. Но чем ярче сияли огни фестиваля, тем тише становился Мартин. Его привычная болтливость куда-то испарилась, сменившись прерывистыми вздохами. Он то и дело поправлял куртку, взъерошивал и без того лохматые волосы и томительно смотрел на часы. Хару, обнимая плюшевого жирафа, искоса наблюдала за своим спутником. Его нервозность была настолько осязаемой, что казалось, коснись его сейчас — и он зазвенит, как натянутая струна. Она молчала, лишь плотнее кутаясь в красный шарф, но её проницательный взгляд ловил каждое его резкое движение. Мартин чувствовал, что его план «идеального признания» трещит по швам от его собственного страха. Он рассчитал всё до секунды: они поднимутся на смотровую площадку моста, он произнесет заветные слова, и в ту же секунду небо взорвется тысячами искр. Как в той дораме, которую он тайком досмотрел вчера до трех ночи. — Хару-тян, пойдем... туда. Скоро начнется, — он указал на возвышение, откуда открывался лучший вид на реку Хан. Голос его слегка дрогнул. Они встали у самого края перил. Вечерний воздух над рекой Хан становился всё холоднее, но на мосту было тесно от сотен людей, собравшихся ради финала фестиваля. Мартин чувствовал себя как огромный неисправный кипятильник: он то краснел до корней волос, то бледнел, бросая на Хару короткие, полные обожания взгляды. Девушка стояла рядом, оперевшись локтями о перила. В свете городских огней она казалась Мартину фарфоровой статуэткой — изящной, спокойной и бесконечно далекой. Он помнил тот первый день, когда увидел её в школьном коридоре. Тогда он влюбился мгновенно, бесповоротно и, как ему казалось, совершенно безнадежно. Эта смесь её милой внешности и колючего, самурайского характера била его в самое сердце каждый божий день. Внезапно толпа начала обратный отсчет: «Десять! Девять! Восемь!» Мартин понял: сейчас или никогда. Он резко развернулся к ней, его огромные ладони сжались в кулаки. — Хару-тян! — выпалил он, перекрывая гул голосов. — Я... я хотел тебе кое-что сказать! Я... на самом деле я любл... то есть, ты мне нравишь...! БА-БАХ! Первый залп разорвал небо ровно в тот момент, когда он должен был произнести заветное слово. Грохот был такой силы, что признание Мартина просто утонуло в нем. Небо расцвело золотом и пурпуром, люди вокруг восторженно закричали, вскидывая телефоны. Но эти двое не смотрели на фейерверк. Они застыли, глядя друг на друга. Мартин стоял, красный как никогда в жизни, не в силах даже пошевелиться. Ему казалось, что время остановилось. Прошло пять минут, или, может быть, целая вечность, пока над ними догорали последние искры салюта. Хару, не проронив ни слова, медленно достала телефон. Её пальцы быстро забегали по экрану, подсвеченному неоновыми вспышками. Мартин в ужасе закрыл лицо руками, чувствуя, как внутри всё обрывается. «Какой же я тупой... тупой! Конечно, я ей не нравлюсь. Она сейчас напишет, чтобы я отстал», — билось в его голове. Девушка тронула его за локоть и протянула телефон. Мартин медленно, через щелочки между пальцами, взглянул на экран. «Мартин-кун, это было заметно с первых дней. Я знала, что нравлюсь тебе. Ты был слишком очевиден». Мартин опустил руки, виновато закусив губу. Он и не сомневался, что его чувства написаны у него на лбу огромными буквами. Он покорно кивнул, признавая поражение. Но Хару уже снова что-то печатала. Сердце парня, казалось, решило пробить грудную клетку и улететь в реку. Экран снова повернулся к нему: «Я не могу разделить твои чувства прямо сейчас и сказать, что ты мне тоже нравишься, но... но и не могу сказать, что симпатии нет. Если ты не против, дай мне немного времени». Мартин не верил своим глазам. Это не было «нет». Это была надежда! Он закивал головой так активно, что его растрепанные волосы едва не взлетели. — Да! Да, конечно, Хару-тян! Я дам тебе столько времени, сколько понадобится! Хоть сто лет! Хару едва заметно улыбнулась. Она медленно размотала свой теплый красный шарф и, встав на цыпочки, начала наматывать его на шею Мартина. Он стоял, не смея дышать, чувствуя её близость и аромат её волос. Она видела, что этот огромный «титан» одет слишком легко для осенней ночи. Завязав узел, Хару посмотрела ему прямо в глаза и тихо, с хитринкой, произнесла: — Томартин. Мартин непонимающе моргнул. — То... мартин? Хару кивнула на его пылающие щеки. До парня дошло: Tomato + Martin = Tomartin. Томатный Мартин. Красный, как помидор. Напряжение последних часов окончательно лопнуло. Мартин рассмеялся — громко, от души, на весь мост, и этот смех был полон такого облегчения, что Хару тоже не выдержала и улыбнулась во весь рот. Позади них небо озарилось финальным, самым грандиозным залпом фейерверка, но для Мартина самый важный свет в этот вечер исходил от маленькой девушки в его красном шарфе.