Милость перед смертью

Изуми Кёка — хрупкое и изящное создание, чей внешний облик кажется обманчиво беззащитным. Её миниатюрная фигура и совсем небольшой рост невольно вызывают у окружающих инстинктивное желание проявить заботу, однако за этой маской скрывается нечто гораздо более сложное и пугающее. Длинные, густые пряди волос цвета глубокой ночной синевы стянуты в два низких хвоста, которые украшают нежные белые цветы — символ чистоты, который так странно и болезненно контрастирует с её прошлым. Глаза Кёки почти лишены живого блеска: они темные, непроницаемые и холодные, словно в них навеки отразилась бездонная пустота её собственной израненной души. Она неизменно облачена в традиционное кимоно насыщенного красного цвета — оттенка крови, по которому рассыпаны узоры изящных цветов. Её талию подчеркивает ярко-желтый пояс-лента, а дополняют образ классические длинные белые носки и традиционные сандалии. Лишь одна маленькая деталь выдает в ней обычного ребенка, мечтающего о тепле: крошечный, пушистый брелок в виде белого кролика, прикрепленный к её мобильному телефону. Этот кролик — её единственная слабость, напоминание о любви к животным, сохранившееся даже в самом сердце тьмы. Долгое время личность Кёки была подобна бездушной марионетке, лишенной чувств и собственной воли. В рядах Портовой Мафии она была известна как идеальный инструмент, проявляющий ледяное равнодушие и абсолютную безжалостность при ликвидации назначенных целей. Однако судьбоносное знакомство с Ацуши стало для неё переломным моментом, актом истинного спасения. Под его искренним влиянием Кёка начала постепенно «оживать», превращаясь из безмолвной куклы в настоящую девочку-подростка. В ней проснулось чистое любопытство к окружающему миру, она научилась находить радость в простых мелочах: вкусе уличной еды, ярких витринах и тепле дружеского общения. Несмотря на то что в моменты опасности она по-прежнему демонстрирует пугающий, отточенный годами профессионализм хладнокровного убийцы, в мирные часы в ней всё ярче проглядывают трогательные детские черты. Её внутренний мир долгое время был отравлен наставлениями Коё, которая годами внушала девочке, что её истинная природа — это вечная тьма, и единственное, на что она способна по праву рождения, — это нести смерть. Коё уверяла, что Кёка обязана смириться со своей кровавой участью, ведь именно эта тьма позволила ей подчинить «Снежного демона». Это жуткое воплощение её способности стало для девочки вечным проклятием: призрачный демон, ставший её главным оружием, когда-то лишил жизни её собственных родителей, навсегда заперев Кёку в бесконечном цикле вины, боли и одиночества. Возможно, так и есть. Кека – абсолютно идеальное создание, конечно, для убийств. Она – машина для убийств. Её бесстрашие и холод в эмоциональных ситуациях, порой, пугает гораздо сильнее, чем сам факт её способностей. На самом деле, она никогда не хотела быть такой. Разные обстоятельства буквально вынуждали девочку терять свою личность среди очередной горы беспощадно лишеных жизни трупов. Это было её ежедневное занятие. Это была её личность. Это была она. Кека искала в отражениях лиц, испытывавших ужас даже после смерти, себя. Она тоже испытывала дикий ужас. Почти животный страх, когда её снова отправляли на очередное задание. Только, говорить об этом было не принято. Да и как-то, не то чтобы прилично. Она ведь, как никак, любимейшая участница организации у Кое. Но это, ни в коем случае, не очевидно. Кека издевается над своими жертвами. Считает, что это – единственное развлечение в работе. Её работа – убить. А как – её предпочтение. И она предпочитает наслаждаться чужой смертью. Как там звучала легенда? «Жил был мальчик с самой чистой душой, которая только была на планете. Но как-то, пошли слухи, что его душа – вовсе не бела, а противоположна – черна. И тогда, все начали говорить, что в юноши – самая чёрная душа на планете. Он долго это слушал. А потом, в действительности стал самым гнилым и злым человеком на всем белом и чёрном свете вместе взятых. » Так же было и в случае Кеки. Она постоянно выслушивает о том, какая хорошая машина для убийств. И в моменте, точка невозврата наступила. И именно тогда, девушка перестала возражать. Да. Она – машина для убийств. Злая и жестокая. Самая злая и кровожадная. Снег не просто падал — он атаковал, обрушиваясь на замерший мир миллионами острых, ледяных игл. В этой белизне не было ни капли милосердия, лишь холодный, расчетливый оскал первозданной стихии. Небо, затянутое грязно-серым саваном, казалось тяжелым сводом склепа, из которого на землю сыпался прах давно забытых богов. Каждая снежинка была подобна крошечному лезвию, стремящемуся впиться в обнаженную кожу, высасывая из нее последние остатки тепла. Этот снег был кровожадным в своей неспешности: он не убивал мгновенно, а методично, слой за слоем, лишал мир жизни. Он забивался в щели окон, облеплял лица случайных прохожих мертвой маской, заставлял дыхание застревать в горле ледяным комом. Он был жадным до звуков, поглощая крики и шорохи, оставляя после себя лишь звонкую, пугающую пустоту, в которой сердцебиение казалось слишком громким и неуместным. Стихия стирала очертания домов и дорог, превращая знакомый пейзаж в безликую белую пустыню. В этом не было чистоты — лишь безжалостное стремление к абсолютному забвению. Снег ложился на ветви деревьев, и те стонали под его непосильной тяжестью, пока с сухим, костяным хрустом не ломались, падая в глубокие, коварные сугробы. Эти заносы напоминали капканы, ждущие свою жертву, готовые сомкнуться над каждым, кто посмеет бросить вызов ледяному безмолвию. Белизна слепила, но в ней не было света. Это был цвет кости, цвет савана, цвет замерзшей крови, из которой ушла вся жизнь. Снег охотился за каждым проблеском тепла, обволакивая фонари тусклым, мертвенным маревом и превращая города в кладбища из бетона и льда. Он падал и падал, неумолимый в своей жажде поглотить всё живое, обещая лишь один исход — вечный, непроглядный холод, в котором нет места ни надежде, ни спасению. Мир под этим снегом не засыпал — он медленно и мучительно умирал, задыхаясь под тяжестью равнодушного белого бархата. Ветер, ставший верным соратником этого ледяного безумия, подхватывал колючую крошку с земли, закручивая её в яростные, ослепляющие воронки. Эти вихри напоминали призрачных зверей, рыщущих в поисках последней искры жизни. Снег не просто ложился на поверхности — он заживо хоронил мир, превращая каждый выступ, каждый замерший силуэт в безымянный курган. Под его тяжестью сдались последние тени; теперь существовал лишь один цвет, и этот цвет был абсолютным, стирающим саму память о солнце. У этого снега был инстинкт хищника. Стоило живому существу замедлить шаг, как белая мгла тут же начинала смыкаться плотнее. Снежинки, похожие на костяную пыль, просачивались под самую плотную одежду, обжигая кожу так, словно это были брызги кислоты. Холод перестал быть просто отсутствием тепла; он превратился в осязаемую субстанцию, вязкую и тяжелую, которая заполняла легкие, превращая каждый вдох в пытку. В этой бесконечной пляске белых лезвий не было места для звуков молитвы или криков о помощи. Снег набивался в рот, слепил глаза, превращаясь в ледяную корку на ресницах, лишая человека связи с реальностью. Горизонт исчез. Путь назад был стерт через мгновение после того, как был сделан первый шаг. Стихия не просто доминировала — она праздновала свою победу, методично превращая всё теплое и пульсирующее в неподвижные изваяния. Здесь, в самом сердце бурана, время остановилось. Осталась лишь монотонная, безжалостная работа метели: душить, давить и поглощать. Когда наступит следующий рассвет, солнце не найдет здесь ничего, кроме бескрайнего, безупречно гладкого кладбища. Под этим ослепительным покровом, глубоко внизу, застынет всё, что когда-то осмеливалось дышать, превращенное в часть великого ледяного безмолвия, которое никогда не насытится. Снег продолжал падать — холодный, кровожадный и абсолютно свободный в своей жестокости. Кека стоит где-то в эпицентре происходящего. Вокруг неё – огромные стены, потолки и залы. Она в торговом центре. Здесь целая куча смешанных магазинчиков, разбавленных фуд-кортами. Изуми может пойти в магазин одежды и примерить новое кимоно, а может пойти в магазин сладостей и купить самое сладкое и кислое, что там только может быть, а может пойти в детский магазин и купить там большую игрушку в виде белого и пушистого кролика, которых так сильно любит. Она может. Но вместо всего этого, вместо банальной встречи с друзьями в какой-нибудь кафешке.. А были ли они – друзья? Кека сейчас стоит в центре. Вокруг неё целая куча трупов. Они, абсолютно все, мертвы. Вон там лежит мужчина, на чьём лице застыла маска ужаса и отчаяния – именно сегодня он пошёл за обручальным кольцом для своей будущей невесты, желая наконец увековечить их узы любви браком. Рядом лежит бабушка, которая сегодня пришла в супермаркет за скидками, в её пакете – две шоколадки для самых любимых внуков. Где-то подле – мама, крепко обнимающая маленького ребенка. Даже сейчас они были вместе, даже сейчас женщина, оставшаяся с ребенком на руках одна защищала его от всех опасностей, которые только могли случиться. И они случились. И таких историй, переплетающихся между собой – целая куча. Там лежит парень, у которого сегодня была сессия, успешно сдатая на «отлично». Под ним лежат несколько девочек-подростков, они прогуливали школу, в первый раз за всю жизнь именно здесь. Где-то вдали, один валяется мальчик, которого мама сегодня впервые отправила одного в магазин, дав скромный список, в котором было всего несколько пунктов: «хлеб и молоко». Мертвая собака валялась рядом, она забежала в здание, чтобы погреться, ведь на улице – противная погода, мерзкий снег и мерзкий холод. И таких историй огромное количество, огромное множество. И у всех – нет продолжения. Теперь нет продолжения. Кека Изуми – в данной ситуации, писатель. Если она захочет – у персонажа будет продолжение сюжетной линии. Возможно, тот парень все-таки успел бы купить кольцо и сделать девушке предложение, потом они бы сыграли пышную свадьбу и жили долго и счастливо. Возможно, тот мальчик купил бы хлеб и молоко, а сдачу отложил в копилку, чтобы купить маме цветы на день рождения. Но она не захотела. Она захотела, чтобы все, абсолютно все, умерли. Вокруг неё – трупы. А еще, вокруг неё летает что-то непонятное, ранее незнакомое. Вероятно – стыд за то, что сотворила. Только сейчас девчушка начинает осознавать, что же натворила. Понимает, что не просто лишила кого-то жизни, нет. Она понимает, что вместе с чужим дыханием она оборвала и свою последнюю надежду на возвращение к свету. Что стала тем самым Снежным Демоном, которого так отчаянно пыталась отрицать. Что навсегда переступила черту, за которой заканчивается детство и начинается вечная тьма. И только сейчас ей приходит осознание того, что же она натворила. Но вроде как, менять что-либо поздно. Давно поздно. Правда.. Девушка открывает глаза. Почти моментально слепнет из-за приятного солнечного света, которого было очень много, несмотря на мрачную зиму за окном. Возможно, она проспала до полудня. И именно по этой причине, Солнце так ярко светит. — Кека.. Кека! Проснись, ты в порядке? — Ацуши внимательно осматривает лицо своей подруги, с которой делил комнату. Он смотрит ей в глаза своими, полными страха и беспокойства. Кека отрывает глаза, лениво потирая их кулаками, костяшками рук. Возможно, выглядит она чересчур спокойно. Возможно. Но в это самое время, её сердце стучит настолько часто и быстро, что ей становится страшно, не выпрыгнет ли оно из грудной клетки? — Наконец, ты проснулась! Кека, тебе снова снились кошмары? Ты металась в постели и выглядела так.. Беспомощно? Тебе принести воды? — парень осматривает чужое лицо. А когда не слышит ответ, прикладывает ладонь тыльной стороной ко лбу, пробуя температуру. Мало ли, вдруг заболела? — Что ты.. Что ты делаешь? — девушка хмурится, а потом старается отвернуться, правда, безуспешно. Ей чужды подобные признаки заботы и внимания, считает их максимально странными и неуместными. К слову, места такому она никогда не найдет. И даже стараться не будет. — Пробую, мало ли у тебя температура? Ты выглядишь очень плохо, Кека. Ну, то есть.. Нет, выглядишь ты хорошо, просто потерянная, что-ли? Я даже слов подобрать не могу. Да и атмосфера вокруг тебя нагнетающая, — Ацуши беспокоится. И это слишком очевидно. Это заметно для любого, даже для слепого. — Да так. Снится всякое просто, а я не понимаю, как стоит на это реагировать. И стоит ли, — Кека Изуми прикрывает глаза. А потом, укладывает на лицо ладони, прячась от внешнего мира. И Ацуши. От всех. — Ну, ты поделись, может, лучше станет. Мне когда так же плохо, я с Дазаем разговариваю. Вроде как, помогает, — парень пожимает плечами. Кека убирает руки с лица и тяжело вздохнув, продолжает диалог. — С Дазаем? Серьезно? И что же он, интересно мне, может дельного сказать? Как по мне, он только делает вид, что слушает. А на деле, думает, как бы поскорее ты закончил и побежать на свои эти.. Любовные похождения, вот, — девушка немного хмурится. В её голове не может уложиться тот факт, что Дазай может быть кем-то вроде психолога. — Не говори так, Кека. Иногда, так бывает, да. Но это очень редко. Чаще – он делится со мной опытом, предлагает куда-нибудь сходить, проветриться. К Куникиде с таким идти бесполезно. Он скажет, что это все от безделья. А потом нагрузит дополнительной работой, чтобы больше таким не занимался. Рампо.. Рампо, вроде, на такое не реагирует. Вот кто-кто, а он да, считает что все жалобы – чушь. Для него он и его собственные чувства – на первом месте. И я, думаю, что за это осуждать не надо.. — Типо здравй эгоизм и все такое? — интересуется Кека. После некоторых рассказов про членов Детективного Агентства, она в действительности заинтересовалась. — Да, наверное. Ну, раз ему нормально в такой ситуации, пусть. Правда, кстати, я ни разу не видел, чтобы он жаловался на что-то существенное.. Он может поплакаться кому-то на невкусные сладости, на тупое и банальное дело, но чтобы на что-то серьезное, ни разу не видел, — Ацуши потирает тыльную сторону ладони, чешется. А потом, чешет затылок, перебирая свои волосы. Стоило почесать одно, начинает чесаться сразу все. — Мне кажется, с таким он отправляется к Фукудзаве, — девушка пожимает плечами в ответ. Ей в действительности так кажется. И она права. Рампо предпочитает скрывать свои проблемы. Но когда становится совсем невмоготу, он направляется к тому, кого считает, в какой-то степени, отцом. — Возможно. Но лично я, никогда не наблюдал за ними буйных взаимоотношений.. Хотя, нет. Фукудзава относится к нему более лояльно, чем к кому-либо другому. Но мне кажется это из-за того, что он очень ценный сотрудник. Он же дела решает только так, — Ацуши только сейчас заметил, как девушка заинтересована в диалоге. Мысленно улыбается этому, а в реальности нет. Боится спугнуть ее детский интерес. — Очень интересно.. А как у него это получается? — следует ещё один вопрос. — Ну, что-то вроде дара. Сверхдедукция, если не ошибаюсь. Вроде так он называется. Изуми кивает, соглашаясь. Зачем? Сама не знает. Просто считает это нужным. Таким же нужным, как и угукать, выслушивая абсолютно неинтересный монолог от какой-нибудь зануды. Что-то вроде правил приличия, как правильно вести диалоги и так далее.. Ладно, не важно. — Можешь выйти? — девушка смотрит на парнишку, а потом немного щурится, — я хочу переодеться. А еще есть очень хочу. — Да, конечно! Ты пока, значит, переодевайся, а я.. Я найду, чем и где можно позавтракать. Тебе как будет привычнее? Если сюда принесу и вместе поедим? Или, если где-нибудь за столом? Или, ты одна хочешь позавтракать? — целая куча вопросов задаётся разом. У Кеки голова идет ходуном. Она молчит. Так глупо, будто ничего не поняла, и пытается сообразить нейтральный ответ, который не будет расстраивать собеседника. — Давай я сначала переоденусь, а потом решу? Мне не принципиально, — вздыхает девушка. А потом привстает с постели, желая наконец-таки встать, и для начала, размяться. — Да, как скажешь, — Ацуши улыбается. А потом в быстром темпе покидает комнату, плотно закрыв за собой дверь. Считает это очень важным. И оно, пожалуй, таким и является. За окном разворачивалось представление, полное тихой нежности и зимнего волшебства. Снег не просто падал — он лениво и грациозно парил в воздухе, словно миллионы крошечных белых перышек, оброненных сказочными птицами. Эти хлопья были огромными, пушистыми и на диво легкими; они не спешили касаться земли, подолгу кружась в причудливом танце, подставляя свои кристальные бока мягкому свету, льющемуся из окон. Мир за стеклом стремительно преображался, становясь похожим на хрупкую декорацию к старой доброй сказке. Снег бережно укутывал каждую веточку садовых деревьев, набрасывая на них пышные горжетки из белоснежного пуха. Обычные почтовые ящики и садовые скамейки под этим покровом превращались в забавные зефирные фигуры, округлые и совершенно очаровательные. Черепичные крыши соседних домов обзавелись толстыми, мягкими «одеялами», которые выглядели настолько уютными, что казалось, будто сами здания сладко засыпают под их тяжестью. В этом снегопаде не было ни капли холодной строгости. Напротив, он казался ласковым и почти осязаемо добрым. Каждая снежинка, ударявшаяся в стекло, задерживалась на мгновение, демонстрируя свой уникальный кружевной узор, прежде чем соскользнуть вниз, оставляя место новой гостье. Тишина, воцарившаяся снаружи, была наполнена особым смыслом: она поглощала суету, обещая, что завтрашний день будет чистым, светлым и полным надежд. Наблюдая за этим бесконечным белым потоком из тепла комнаты, невозможно было не улыбнуться. Снег укрывал мир с такой любовью и тщательностью, будто стремился спрятать под собой все невзгоды и печали, заменяя их безупречной белизной. Он ложился на подоконник мягким сугробом, приглашая коснуться взглядом своей искристой поверхности. Это был момент абсолютного покоя — время, когда небо решило обнять землю, подарив ей самый пушистый и добрый наряд, какой только можно вообразить. С наступлением сумерек волшебство за стеклом только усилилось. Желтые уличные фонари вспыхнули один за другим, и в их теплом, медовом свете снег превратился в мириады сверкающих алмазных искорок. Теперь каждая снежинка казалась крошечной звездой, спустившейся с небес, чтобы исполнить свой последний, самый красивый танец перед тем, как мягко раствориться в белом бархате сугробов. Пухлые «шапки» на заборах и почтовых ящиках стали еще выше, напоминая аккуратно расставленные пирожные с сахарной глазурью. Ветер совсем стих, и хлопья опускались вертикально, ровно и торжественно, словно застилая землю бесконечным ковром из лебяжьего пуха. Казалось, весь мир превратился в огромный стеклянный шар, который кто-то осторожно встряхнул, запустив вечный и добрый механизм зимней сказки. Смотреть на это из уютной, прогретой комнаты было истинным наслаждением. Тени на снегу стали глубокими, нежно-голубыми, подчеркивая безупречную чистоту свежего покрова. Ни одного следа, ни одной темной точки — только нетронутая белизна, которая манила своей мягкостью. Снег надежно спрятал под собой все углы, все резкие линии и грубые очертания города, оставив лишь плавные изгибы и ощущение полной гармонии. В этом беззвучном падении пушистых хлопьев чувствовалась великая забота. Снег словно шептал, что жизнь может быть простой и красивой, если просто позволить себе остановиться и понаблюдать за этим моментом. Он продолжал идти, уверенно и кротко, обещая, что к утру мир проснется обновленным, нарядным и готовым к чудесам. Это был вечер абсолютной тишины, когда за окном царил мир, а в сердце, вопреки календарю, расцветала весна — от одного только вида этой нежной зимней колыбельной. Скоро Новый Год. Скоро будет время чудес и праздников, подарков и эстетичных видео в социальных сетях, где всякие богатые тёти украшают свои квартиры и дома к праздникам. Кека переодевается очень быстро. Натренировалась, уже был опыт. В целом, если бы не её маленькое телосложение, то она вполне себе могла пойти учиться на пожарного. Одевалась бы быстро, если нужно. Да жизни спасала. В обмен за те, которые так безжалостно отобрала Кека выходит из комнаты. Навстречу к ней идет Ацуши, державший в руках поднос с завтраком. На подносе было две порции – для него и для самой Кеки. Девушку это, почему-то, умиляет. Возможно из-за того, что раньше ей никто не носил завтраки, считай, в постель. Она улыбается осторожно, самыми уголками губ. Она не уверена, как выглядит её улыбка. Или попытка улыбнуться.. Поэтому и не злоупотребляет, вдруг спугнет? — Кека! Ты все же решила поесть в кафешке одна, да? — интересуется парень, а огонёк в его глазах начинает потихоньку меркнуть. — Нет, что ты.. Я закончила переодеваться и пошла искать тебя. Ты же, вроде как, теперь, мой друг.