Последний праздник

      Эльвира Марковна наблюдала за тем, как елку вносят в дом. Все было строго по правилам: сперва ее отогрели в сенях, да так, что запах разносился по всему дому, потом отнесли в одну из комнат. Как и полагалось, детей выставили в другое помещение, несмотря на то, что они усиленно пытались подглянуть, что же будет твориться там, где сейчас стоит елочка, приступили к украшению.       Пряники, орехи, конфеты, леденцы, другие сладости… Свечи, бумажные украшения… Эльвира Марковна невольно залюбовалась этой красотой.       «Вот ведь и вправду, радость-то какая! — подумала женщина. — Какая красота, какая услада для глаз и души!»       Наконец, детей позвали в комнату. Коленька, как старший и вполне воспитанный ребенок, просто восхищенно смотрел на все это великолепие, Даша и Оля с удовольствием бы содрали все сладости и съели, однако их до этого не раз предупреждали, что так поступают только дурные и невоспитанные дети, которые в своей жизни сроду ничего не видели и которые рады куску хлеба, брошенному раз в день. Вспоминая слова Эльвиры Марковны, что в ином случае им и вправду не стоит ждать ничего, кроме какой-то краюхи хлеба вместо угощений, девочки просто смотрели на елку и наслаждались этим видом.       Люда, казалось, думала только об одном — что жаль, что ее отец этого не видит, а в глубине души допускала мысль, что после такой роскоши кто-то непременно умрет — ну прямо, как умер ее отец, когда она пожелала конфет. Девочка достаточно успешно отогнала от себя эти печальные размышления и думала о том, позволят ли ей съесть хотя бы один пряник с елки, или это все сделано не для того, чтобы она это ела.       Эльвира Марковна стояла и держала на руках маленькую Серафиму, которая в силу возраста не могла оценить всю красоту картины, но непременно бы сделала это года через три. Или через пять.       Наконец, детям позволили подойти к елке и выбрать себе по какой-нибудь сладости, чтобы ее съесть. Коля, который такие вкусности видел не так уж и редко, выбрал пряник в виде лошадки. Даша выбрала орех. Недоуменно посмотрела на него, поняла, что его нужно будет колоть. Пожалела, что выбрала какую-то ерунду, а не пряник в виде петушка, как Оля, повесила орех обратно, смущенно отошла.       — Возьми что-нибудь другое, — произнес Константин Алексеевич.       Недолго думая, Даша взяла леденец. Как говорится, пряники все испечены из одинакового теста — это она прекрасно знала, а таких леденцов она, вроде, еще не видела. Да, они тоже все одинаковы на вкус, но зато есть и птички, и слоники, и зайчики. Но на кухне есть полным-полно просто круглых пряников, которые не так давно испекла Настасья, а вот леденцы она давно не ела…       Пока Даша выбирала себе угощение, Оля сперва взяла конфету с елки, а потом, увидев остаток тех конфет, которые еще не повесили, на столе рядом, горстью положила в карман еще штуки четыре. Константин Алексеевич сделал вид, что ничего не заметил, а Эльвира Марковна и вправду этого не видела.       «Как говорится, а мне подарите лапку от елки», — подумала женщина, прижимая к себе Серафиму.       С момента родов прошло не так много времени, казалось, до конца она не оправилась. Как говорится, логично — уже не девочка. И даже странно, что вот так сбылись слова матери, что «ей полжизни с пузом ходить — такова бабья доля». Ладно, тогда, в юном возрасте, она еще не знала, что можно достаточно успешно избежать такой проблемы, но сейчас, как говорится, под закат жизни…       Люда осторожно взяла еще одну конфету с тарелки — тишина. Потом еще две. Константин Алексеевич решил все же аккуратно сделать воспитаннице замечание:       — Люда, благовоспитанные леди так не поступают. Растяни удовольствие на несколько дней.       Люда не сразу поняла, что ее зачем-то назвали благовоспитанной леди, потом услышала более жесткое:       — Люда, нельзя так поступать.       Девочка кивнула. Ведь и вправду, сожрать за десять минут десять конфет было перебором.       «А тятенька этого не увидел… — думала Эльвира Марковна. — А мама этого не видела… А тятенька, когда его хоронили, даже лапку от елочки не увидел… Ни цветов, ни лапок елочки…»       Мысль о том, что лапки елочки сопровождают не только праздник, упорно сидела в голове. Иногда сменялась другой мыслью:       «А Ванечка даже не увидел елочку… И не увидел бы ее… И я бы ничего не увидела, попав бы на фабрику… Может, уже давным-давно померла бы… Тюком бы пришибло…»       Эльвира Марковна все сильнее и сильнее прижимала к груди Серафиму. Посмотрела чуть в сторону — вдруг кто-то видит, что она думает не о том, поэтому стоит сделать лицо попроще.       Вдруг неподалеку от елки женщина увидела Владимира. С Людочкой, той самой, ее Людочкой, Людмилой-первой. И… С Ванечкой на руках!       — Люда! — воскликнула Эльвира Марковна, почему-то не ожидая увидеть именно ее.       Посмотрела по сторонам: справа, чуть поодаль, стоял Герхард.       «Ну Герхард-то это все видел не раз, он вряд ли удивится», — подумала женщина, даже не удивившись, что может делать мертвый первый муж в этой компании.       Посмотрела налево — там стояли мать с отцом.       — Мама! — выдохнула Эльвира Марковна. — Тятя!       Хотела подбежать к ним, спросить, как они сюда попали, но увидела, что Владимир отламывает от елки освободившуюся от сладких украшений ветку, снимает зажженную свечу и идет к ней.       «Володя, — мысленно чуть удивилась Эльвира Марковна. — Ты-то вырос на этикете, хочешь мать порадовать — цветы бы принес, еловые ветки покойникам носят…»       Эльвира Марковна сама не поняла, как Люда-первая умудрилась взять у нее Серафиму, удерживая на руках и Ванечку.       «Ты же в дворянской семье выросла, откуда такие познания?» — немало удивилась, все так же мысленно, женщина.       Тем временем Владимир вручил ей в левую руку еловую ветку, в правую — зажженную свечу, скрестил руки на груди.       «Володя, что за дурацкие шутки?» — подумала Эльвира Марковна.       — Матушка, поздравляю с сочельником, — произнес Владимир вслух. — С вашим сочельником. Скоро будет ваш праздник. Ваш последний праздник. Свечи зажгут, еловые лапки раскидают. Мы с Людочкой, с Ванечкой, с папой, с бабушкой, с дедушкой тоже будем с вами. Будем праздновать.       — До моих последних свеч на последний праздник, — произнесла Эльвира Марковна строчки из стихотворения. Вдруг все поняла — в норме покойники вот так не являются, спросила. — И как там, Володя?       — Хорошо, матушка, — ответил Владимир. — Хорошо. Не переживайте.       — И что дальше? — спросила Эльвира Марковна.       — Да, в целом, можно и идти, — сказал Владимир. — Пойдемте.       Владимир сделал шаг наверх, взял ее за руку. Эльвира Марковна, увидев, что руки у нее снова свободны, а еловая лапка и свечи остались где-то в стороне, тоже сделала шаг вперед.       Оглянулась: ничего больше не было видно, ни Герхарда, ни родителей. Люда, казалось, уже сделала несколько шагов наверх и все так же держала на руках двоих детей.       — Нехорошо разлучать мать с младенцем, — произнес Владимир, опережая ее вопрос. — Пойдемте, матушка. С остальными встретитесь позже. Когда придет время.       К возрожденью я иду;       Уж настал сочельник:       Скоро на моем ходу       Нужен будет ельник, — пронеслось в голове Эльвиры Марковны, когда она поднималась все выше и выше.

***

      — Люда! — воскликнула Эльвира Марковна.       Люда сразу же повернулась к матери. Ведь если Эльвира Марковна видела, что она взяла одиннадцатую конфету, сидеть ей, не пересидеть, на одном хлебе и картошке. А если мать посчитает, что это была вторая конфета — ну что такого, как говорится, ошиблась дочь, с кем не бывает?       Эльвира Марковна упала на живот. Придавила грудью Серафиму. Всю жизнь боялась приспать детей во сне — а тут на тебе такое!       — Мама! — сразу же воскликнула Люда, захлебываясь в слезах — черт ее дернул есть одиннадцатую конфету, отец же умер от того, что она у него конфет попросила!       Люда в слезах бросилась к Эльвире Марковне — оттащить удалось с трудом.       — Мама! — кричала Люда. — Мама! Ты зачем оставляешь меня одну! Ты зачем оставляешь меня снова сиротой!       — Папенька не бросит, — сказала Даша. — Папенька не просто из дома не выгонит, но и не бросит.       — Мой отец умер, — ответила Люда. — И мама умерла! И мама умерла!       Даша пыталась что-то говорить, а Люда все кричала:       — Я сиротой осталась! Опять сиротой осталась! Еще раз осталась! А у тебя сроду ни матери, ни отца не было! Откуда тебе все это понять? Откуда тебе все это понять? Мама! Забери меня с собой! Забери! Я буду тебе помогать, я буду тебе всегда помогать!       — Мама, прости меня, прости! — кричала Люда уже в другой комнате, не обращая внимания на приглядывающую за ней Настасью. — Прости меня, прости! Я виновата, что ты умерла, я в этом виновата! Моя вина!       — Обещаешь молчать — пойдем потихоньку с мамой попрощаться, — ответила Настасья. — Поцелуешь руки или лобик.       — Мама! — душераздирающий крик Люды был слышен на весь дом — увидеть Эльвиру Марковну в гробу девочка была явно не готова.       В положенный день из дома Спицыных выносили сразу троих.

***

Владимир Бенедиктов. «Ёлка» Елка, дикую красу Схоронив глубоко, Глухо выросла в лесу, От людей далеко. Ствол под жесткою корой, Зелень — все иголки, И смола слезой, слезой Каплет с бедной елки. Не растет под ней цветок, Ягодка не спеет; Только осенью грибок, Мхом прикрыт — краснеет. Вот сочельник рождества: Елку подрубили И в одежду торжества Ярко нарядили. Вот на елке — свечек ряд, Леденец крученый, В гроздьях сочный виноград, Пряник золоченый Вмиг плодами поросли Сумрачные ветки; Елку в комнату внесли: Веселитесь, детки! Вот игрушки вам. — А тут, Отойдя в сторонку, Жду я что — то мне дадут — Старому ребенку? Нет, играть я не горазд: Годы улетели. Пусть же кто-нибудь подаст Мне хоть ветку ели. Буду я ее беречь, — Страждущий проказник, — До моих последних свеч, На последний праздник. К возрожденью я иду; Уж настал сочельник: Скоро на моем ходу Нужен будет ельник. 1857