Архив души генерала Пригова

СЕКРЕТНО

Экз. № 1

ПРИКАЗ

Начальника Главного штаба ВМФ РФ

№ 077/СШ/03

от "15" сентября 2003 г.

г. Москва

1. В целях выполнения специальных задач в интересах Военно-Морского Флота, в соответствии с директивой Министра обороны, сформировать отдельное разведывательно-диверсионное подразделение специального назначения условным наименованием "ТАЙФУН".

2. Назначить командиром подразделения "Тайфун" капитана 3-го ранга БУЛАТОВА Ивана Михайловича, возложив на него полную ответственность за боевую готовность, комплектование и подготовку личного состава.

3. Установить предельную штатную численность подразделения - 4 человека.

4. Контроль за исполнением настоящего приказа возложить на контр-адмирала СОЛОВЬЁВА А.В.

Начальник Главного штаба ВМФ РФ

Адмирал

________________________

[Подпись, печать]

***

Пыль лежала на коробке саваном – тяжелая, бархатистая, пахнущая временем и забвением. Племянник, разбирая вещи покойного дяди, генерал-майора ФСБ Владимира Викторовича Пригова, наткнулся на нее в глубине антресолей старого казенного дома. Не амбар, не тайник – просто забытая картонная коробка, но что-то в ее молчаливой угловатости заставило сердце екнусть. Он сдул пыль, и под ней проступили поблекшие чернильные буквы: «Архив. Совершенно секретно». Внутри – не стопки бумаг, а несколько кожаных папок, потертых на углах, теплых на ощупь. Каждая – с лаконичной, вытисненной в кожу надписью. Взгляд упал на одну, и дыхание перехватило: «ТАЙФУН». Защелка отстегнулась с тихим щелчком, словно печать прошлого была сорвана. И прошлое хлынуло навстречу – не сухими строчками отчета, а живым, дышащим следом человека, который был и куратором, и летописцем. Сверху лежала потрепанная распечатка – приказ о создании особой оперативной группы «Тайфун». Бумага пожелтела, шрифт принтера уже не был черным, а стал бурым, как старая кровь. Под ней – толстая стопка листов, исписанных ровным, убористым, узнаваемым почерком дяди. Не машинка, не компьютер. Ручка, чернила, его рука. Характеристики. И они были не о бойцах, а о людях. О Булатове Иване Михайловиче, «Бате»: «Лидер по крови. Не командует – ведет за собой. В экипаже подлодки его любили не за звания, а за то, что в аварийной ситуации первым полез в отсек с течью. Ночами перечитывает «Моби Дика» в оригинале. Тоска по морю – его ахиллесова пята и источник силы». О Кошкиной Маргарите, «Багире»: «Снайперская точность не только в стрельбе, но и в словах. Видит слабости противника и своих. На учениях вскрыла мой старый психологический профиль за два часа. Доверяет Булатову слепо, Тарасова опекает как младшего брата, к Малою ревнует – не как женщина, а как стратег к тактику». Тарасов Борис, «Бизон»: «Технарь от Бога. Радиоэлектроника для него – живая материя. Харизматичен и в состоянии потока может разговаривать со схемой. Предан группе как скала. После операции в Баренцевом море (инцидент с «Шельфом-2») три ночи не спал, чинил аппаратуру, которую все списали. Сломался только тогда, когда все заработало». Малой Сергей, «Гном»: «Идеальный исполнитель. Там, где другие ищут обходные пути, он идет напролом с тихой, леденящей яростью. Имеет комплексы из-за роста, что компенсирует безупречной техникой рукопашного боя. Боится не оправдать доверия Булатова. Для него группа – единственная семья». А потом – дневник. Тонкая тетрадь в коленкоровом переплете. Даты, места, события, известные лишь посвященным. Но между строк оперативных сводок – другое. «Сегодня видел, как Риту после допроса трясло. Булатов просто молча подошел, положил руку на плечо. Ее тремор прошел. Не нужны были слова. Эта связь – наше главное оружие. И самая большая уязвимость». И – самое неожиданное. Портреты. Не фотографии, а рисунки, наброски на листах ватмана, акварельные зарисовки на уголках карт. Тот же твердый почерк, но проявившийся в линиях карандаша и размывах краски. Тогда майора Пригова, «жук», хитрая лисица разведки, скользкий и беспощадный к врагам, был художником. Он рисовал их. Булатов у перископа, профиль, очерченный светом монитора. Кошкина на причале, ветер в ее волосах, взгляд где-то за горизонтом. Тарасов, сгорбившийся над печатной платой, с паяльником в руке, словно алхимик. Малой в момент броска, динамичная, почти невесомая фигура. Везде – пометки, записки на клочках, приколотые к листам: «И.М. сегодня вспоминал отца-подводника. Настроение меланхоличное. Дать внеплановый выходной на рыбалку». «С.В. (Малой) конфликт с инструктором по физподготовке. Разбор провести через Бориса (Тарасова), авторитетен для него». «М.С. (Кошкина) – возможны проблемы с легкими после последнего погружения в холодную воду. Назначить внеочередной медосмотр у Петровой». Он не просто курирорав ими. Он видел их. Изучал. Собирал свой материал, как говорил он сам в одной из записок. Начал работать с ними глубоко, на четвертом году жизни группы, когда из оперативного ресурса они стали чем-то большим. Помогал Соловьеву собирать этих «ребят», а потом вжился в их мир, стал его частью и летописцем. Племянник сидел на полу в пыльной комнате, и перед ним, в этих выцветших чернилах, в этих пронзительных рисунках, вставал образ дяди, которого он почти не знал. Не генерала на параде, а человека, который для чужих был «жуком» – скользким, неуловимым, чуящим ложь за версту. Но для своих, для этого «Тайфуна», он был своей скалой. Преданным. Верным. Добрым. Тем, кто мог сделать всё, что они пожелают, потому что их желания были его желаниями, их жизни – его жизнью. Коробка хранила не архив. Она хранила душу. Душу операции, душу группы и душу генерала, который, кажется, оставил здесь самое ценное – память о той семье, что была ему дана не по крови, а по долгу и по сердцу. Прошлое в комнате стояло густо, как тот самый запах пыли и старой кожи, и оно было живо.Квартира генерал-майора ФСБ в отставке Владимира Викторовича Пригова пахла стариной, покоем и пылью. После его тихой, почти незаметной смерти, племянник приехал разбирать вещи. Среди строгих костюмов, книг по юриспруденции и пейзажей, написанных рукой дяди-художника, в дальнем углу кладовки стояла она — неприметная, облезлая картонная коробка, тяжелая, будто налитая свинцом времени.

***

Он их изучал. Не как винтики механизма, а как людей. На каждом листе — его твердый, угловатый почерк, заметки на полях, пометки, вопросы. Вот характеристики, написанные от руки, куда более откровенные, чем в личных делах. О Булатове: «Лидер от Бога. Экипаж корабля слушает его, даже когда он молчит. Но в глазах — тень. Ищет якорь не в приказах, а в людях. Ему его нужно дать.» Вот портреты, набросанные карандашом на уголках листов. Не фотографии, а именно рисунки, живые и мгновенные. Суровое, иссеченное ветрами лицо Булатова («Батя»). Пристальный, аналитический взгляд Кошкиной («Багира») из-под челки. Улыбка Тарасова («Бизон»), широкая и простодушная, но с хитринкой в уголках глаз. Сосредоточенное, юное лицо Малого («Гном»). Вот дневниковые записи, описывающие какое-то событие — видимо, первая их совместная «работа» на четвертом году существования группы. Пригов пишет не о тактике, а о динамике: «Сегодня Булатов и Кошкина почти не говорили. Ссора после вчерашнего провала на полигоне. Бизон пытался шутками разрядить обстановку, получилось плохо. Гном молчал, но к вечеру принес Багире тот самый болт, который она искала — нашел в грязи. Лед тронулся. Булатов это заметил, кивнул Малому. Команда не сломалась. Выдохнул.» · Вот записки-напоминания самому себе, вырванные из блокнота: «Проверить, отправили ли Тарасову посылку от матери в часть», «Устроить Кошкиной внеплановый выезд к морю после дела в Таллине. Слишком много на ней скопилось», «Поговорить с Булатовым о Дерипасе. Старая рана ноет. Боится нового предательства.» Племянник листал страницы, и миф о строгом генерале таял, открывая другого человека. Того, кто помогал собирать этих «титанов» — подводного аса-полиглота Булатова, снайпера-психолога Кошкину, неутомимого сапера-оптимиста Тарасова, молчаливого и надежного Малого. Но не просто собрал, а вжился. Он видел их не только как виртуозов диверсий, носителей редких групп крови и коллекционеров государственных наград. Он видел их сомнения, их шутки, их немую поддержку друг другу. Он собирал свой материал. И материалом этим была их жизнь. Их отношения, выкованные в ледяной воде, в темноте подлодок, под прицельным огнем. Он, прошедший Никарагуа, знавший цену предательства Сотникова и Дерипаса, державший в кармане вместо монетки учебную гранату-талисман — он стал для них тем самым «якорем», который искал Булатов. Невидимой, но прочной нитью, связывающей этот «Тайфун» с берегом. Кожа была теплой от прикосновения. В комнате витали призраки: запах морской соли, металла, пороха и… масляных красок. Архив мертвого генерала оказался не складом секретов, а памятником живой верности. Той, которую он, хранил для своих до самого конца, запечатав ее в кожаную папку под грифом «Совершенно секретно». Самая большая тайна, которую он унес с собой, оказалась не в приказах, а в этих карандашных портретах и строчках, с любовью вписанных между строк суровой службы. Тайна человеческого сердца, бьющегося под звездами на погонах.

***

Пальцы племянника, уже привыкшие к шершавой поверхности бумаги, осторожно перевернули следующий лист. История «Тайфуна», оказывается, не была застывшим снимком. Она пульсировала, теряла и обретала новые черты. Дневник генерала ( на то время майора) продолжался, и его строки дышали болью, юмором и неизменной, пристальной заботой. Запись от [число стерто]. «Гнома» подловили. Осколочное ранение бедра, осложнение. Комиссия. Списанию не подлежит, но к активным операциям – не ранее чем через полгода. Соловьев настаивает на замене. Прибыл новый – «Варяг». Профессионал, но... чужой. В группе – тишина. Булатов отдает приказы сухо, Кошкина изучает его как потенциальную угрозу, Тарасов просто молчит. «Варяг» не вписался. Не его вина. Просто химия не сошлась. Как масло и вода. Продержался три месяца. Ушел по собственному. Следом – новый лист, и почерк генерала, кажется, стал живее. Запись от [число стерто]. Сегодня привел нового. Андрей Снежный. Спецназ ВДВ, упрям как баран, глаза ясные, прямые. Батя (Булатов), посмотрев на него, хмыкнул: «Ну, раз Снежный, значит, будет «Барс». В снегах не затеряется». Позывной прижился мгновенно. «Бизон» (Тарасов) тут же начал подкалывать: «Барсик, дай лапу», «Барсук, не зарывайся». Но в этих подколах – уже теплота, попытка приручить, встроить в стаю. Учат его всему. Борис возится с ним у аппаратуры, Маргарита ставит технику стрельбы, Иван Михайлович вбивает тактику. «Барс» ловит на лету, но дерзит. Молодо, зелено. Но огонь в нем есть. Нарисовал его – сидит на крыше ангара, смотрит вдаль, еще не обтесанный, но уже не чужой. Портрет «Барса» был угловатым, много графики, резкие тени. Юность, зажатая в рамку суровой необходимости. Запись от [число стерто]. «Риф» появился ненадолго. Тихий, невероятно эффективный в воде, но на суше – словно рыба на берегу. Нашел точки соприкосновения с группой. Но перевели в другое подразделение, по его же запросу. Жаль. Рука не поднялась рисовать его. Не успел разглядеть. А потом, среди отчетов, племянник нашел вложенный листок, явно из полевого блокнота, с загнутыми углами и пятном, похожим на чай. Полевая записка. Операция «Пересвет» (Указан район, но название зачеркнуто грифом). Наблюдаю за стажером. Ионов Василий. Молодой черт. На марш-броске сожрал банку тушенки образца 1943 года, которую нашел в старом блиндаже. «Для духа, товарищ генерал!» – заявил с наглой ухмылкой. Дерзкий до мозга костей. Умный – схватывает нестандартные решения Кошкиной. Веселый – даже «Бизона» сегодня рассмешил историей про радиста и медведя. Амбиции – через край. Смотрит на Булатова как на горную вершину. Группа относится со смесью раздражения и любопытства. Батя пока что держит его на расстоянии, но сегодня заметил, как Ионов по собственной инициативе подносил и раскладывал снаряжение для «Барса». Не для показухи. Видел, что тот устал. Портрет Стажера не было, только быстрый карандашный набросок на полях: парень с банкой тушенки, сидящий на пеньке, смеющийся. Запись от [число стерто]. Стажировка Ионова завершена. Рекомендация – «принять в состав». Уехал. Запись от [число стерто], несколько месяцев спустя. Он вернулся. Уже не стажер, а младший лейтенант. Форма сидит на нем по-другому. Выправка. Но глаза те же – горящие, нахальные. Вечером на планерке Кошкина, не отрываясь от карты, бросила: «С такими усами и бойцовским характером – только «Кот». Пушистый, но когтистый». В группе – смех. Позывной прилип моментально. «Кот» Ионов. Теперь он свой. «Барсик» и «Кот» – «Бизон» уже придумывает, как их дразнить дуэтом. Группа снова в сборе, и в ней появилась новая, дерзкая энергия. И снова рисунок. Теперь «Кот» был изображен серьезно, у монитора, но в уголке рта – та же, чуть заметная, усмешка. Потом шла полоса относительного затишья, заполненная отчетами об успешных операциях. И новая встряска. Запись от [число стерто]. «Бизона» и Барса забрали. Временный перевод в специальный научно-технический отряд. Проект «Зеркало». Их знания по радиоэлектронике – на вес золота. Для группы – как ампутация. Булатов мрачнее тучи, Маргарита пытается скрыть тревогу и «Кот» потерянно смотрит. Нужна замена. Не просто диверсант, а технарь уровня Бориса и Андрея. На следующей странице лежала не характеристика, а, казалось, распечатка из личного дела, с фотографией. Умное, серьезное лицо. Приложение к личному делу. Мыцик Сергей Владимирович. Кандидат физико-математических наук. Радиофизика, квантовая криптография. Призван по программе «Альфа-Интеллект». Боевая подготовка – базовый курс, но сдал на «отлично». Стратегическое мышление – уникальное. Владеет… (далее шел список языков, включая мертвые и языки программирования). Лично Соловьев сказал: «Это наш будущий «мозг». Внедряйте». А ниже – уже знакомый почерк Пригова: «Физик». Позывной родился сам собой. Группа в шоке. Он говорит формулами, а они – матом и условными знаками. Первый день: «Физик» пытался объяснить «Коту» принцип действия нового глушителя через уравнения. «Кот» смотрел на него, как на инопланетянина. «Кот» тут же начал крутить у виска. Но… Сегодня видел, как Булатов полчаса говорил с ним наедине. Иван Михайлович вышел с легкой улыбкой. Потом «Физик» подошел к пульту, с которого работал Тарасов, и за пять минут локализовал «глюк», который мы искали неделю. Все замолчали. Маргарита первая протянула ему чашку кофе: «Разбираешься, Физик». Он покраснел. Это начало. Нарисовал его – стоит перед доской с нестираемыми схемами, в руке – кусок мела, за очками – вселенная. Рядом, в тени, набросан силуэт «Бизона» – как будто он наблюдает, передавая эстафету. Племянник откинулся назад, прислонившись к стене. Перед ним лежала не хроника подразделения, а сага о живом организме по имени «Тайфун». Он терял кровь, обзаводился шрамами и новыми членами, обрастал историями, смехом, обидными кличками и абсолютным доверием. И в центре всего – проницательный взгляд адмирала Соловьева и твердая рука майора Пригова, который вел эту летопись, рисуя не только портреты, но и саму душу этой странной, прочной, израненной и несокрушимой семьи.

***

Племянник перевернул страницу. Время в дневнике текло неровно, пульсируя потерями и возвращениями. Вот он, очередной рубец на теле «Тайфуна». Запись от [число стерто]. Приказ о переводе. «Барса» забирают снова . Формулировка: «Для выполнения специальных задач, соответствующих профилю подготовки». Чистая бюрократия. На самом деле – его прямая, десантная хватка понадобилась в другом месте. Провожали тяжело. «Физик» молча сжимал ему плечо так, что кости хрустели. «Кот» отдал свой проходной жетон – «на удачу». «Багира» сказала только: «Не подведи». Батя стоял в стороне, лицо – каменная маска, но в глазах читалось одобрение и сожаление. «Барс» держался молодцом, только в уголке рта дрожала та самая, дерзкая усмешка. Ушел, не оглядываясь. Правильно. Нарисовал его уже в новой форме, у вертолета. Спина прямая. Наш. Потом шли недели, заполненные рутиной. «Тайфун» работал, как отлаженный механизм, но в его работе появилась какая-то жесткая, без скидок, эффективность. Без «Барса» стало меньше той самой лихой, десантурной удали. Группа повзрослела. Запись от [число стерто]. «Бизон» вернулся! Не в «Тайфун» сразу, а в расположение части. Зашел ко мне в кабинет. Похудел, глаза усталые, но горят новым знанием. Рассказывал про «Зеркало» так, что я сам едва понимал половину. Говорит, что проект – это прорыв. Видно, что он вырос как специалист на три головы. Но и оторвался от земли. Нужно снова вбивать в него командный дух. Группа встретила его как героя. «Кот» устроил «обстрел» вопросами, «Физик» с жадностью слушал про технические нюансы, «Багира» молча поставила перед ним его любимый, дико сладкий чай. Батя обнял его, по-мужски, коротко и сильно. Домой вернулся не просто специалист, а брат. На полях этой записи – быстрый, почти небрежный набросок: мощная фигура Тарасов, окруженная остальными. Все улыбаются. Это одна из редких картинок, где Пригов изобразил счастье без тени грядущих бед. Но тень уже нависала. Племянник заметил, как меняется почерк в следующих записях. Он становится угловатее, резче. И появляется подпись просто «майор Пригов». Он сам молодел на этих страницах, возвращался в то время, когда носил меньше звезд и, возможно, брал на себя больше риска. Запись от [число стерто]. Полгода спустя. Получен приказ. Сверхсрочный. «Ястреб». Нужен лучший техник, знающий и старую школу, и новые технологии. Тот, кто может работать в полном отрыве, в одиночку, под прикрытием. Дольше суток выбирал кандидатуру. Перебирал всех. Остановился на нем. На Борисе. Только он справится. Только он сможет заложить основу для успеха. И только ему я могу доверить жизнь всей группы, которая зависит от этой операции. Слова были сухими, служебными. Но между строк читалась мука. Запись от [числе стерто]. На следующий день. Вызвал его. Объяснил задачу. Он слушал, не перебивая, только кивал. Понял всё. Спросил только: «Надолго?» Ответил: «До завершения миссии. Связь – только через меня, лично. Для всех, включая группу, ты в бессрочной командировке». Он долго молчал. Потом сказал: «Передайте Бате и ребятам… что я выполню». Не «передайте, что я вернусь». А «выполню». Он уже все понял. Мы оба поняли. Ниже, на отдельном листке, было написано всего три слова, чернила легли на бумагу с такой силой, что она порвалась: «И Бизон не вернется». Больше о Борисе Тарасове в дневнике не было ни слова. Как будто перестала существовать целая вселенная. Ни характеристик, ни записок. Только пустота. А жизнь, жестокая и упрямая, шла дальше. «Тайфун» продолжал жить. Но теперь это был уже другой «Тайфун». Запись от [число стерто]. Недели спустя. Группа изменилась. Стала тише, острее, смертоноснее. «Батя» (Булатов) замкнулся в себе еще больше. Его авторитет стал абсолютным, почти библейским. Он не руководит – он направляет. Одно его слово – закон. «Багира» (Кошкина) стала его тенью и голосом. Она теперь не только снайпер и переговорщик, но и главная связующая нить, психолог, удерживающий хрупкий баланс. Она заменила Бориса в его молчаливой заботе о «молодых». «Кот» (Ионов) повзрослел на десять лет. Из дерзкого стажера превратился в хладнокровного, расчетливого оперативника. Его веселость ушла внутрь, проявляясь только в редкие моменты затишья едкой, точной шуткой. Но его преданность Бате и группе стала железной. Он – их клинок. «Физик» (Мыцик)… Он стал тем самым «мозгом». Без Бориса он вынужден был не только думать, но и делать – паять, чинить, настраивать. Теория столкнулась с практикой войны, и он выдержал. Его уважают. Даже «Кот» перестал крутить у виска, когда «Физик» начинает говорить о квантовых помехах. Он – их щит и их глаза. Они редко говорят о нем. О Бизоне. Но он везде. В молчаливом взгляде, который они бросают на пустое место у радиопультов. В привычке «Багиры» класть лишнюю чашку чая. В том, как «Физик» иногда поправляет воображаемые очки (жест, подсмотренный у Бориса). Они несут его с собой. Как носят шрамы. Как носят память. Это уже не та группа, что была. Она выжжена, закалена, лишена иллюзий. «Батя, Багира, Кот и Физик». Квартет. Самое устойчивое образование в природе. И самое смертоносное, что я когда-либо создавал. На последней из этих страниц не было рисунка всей группы. Были четыре отдельных, небольших портрета, каждый в своем углу листа, каждый – предельно сосредоточенный, смотрящий в свою сторону, но все они, вместе, составляли единое, неразрывное целое. И в самом центре листа, легким, едва видимым контуром, Пригов нарисовал силуэт медведя – «Бизона». Как тихий, незримый стержень, вокруг которого по-прежнему вращалась их вселенная.

***

Племянник перевернул еще один лист. Бумага здесь казалась тоньше, хрупкой, словно пропитанной солью высохших слез или холодным потом. Временная метка – примерно год спустя после последней записи. Почерк генерала (еще майора) изменился до неузнаваемости: буквы, всегда такие ровные и уверенные, теперь были угловатыми, рваными, иногда слова сбивались в почти нечитаемую дрожь. Запись от [число стерто]. Помечено красным: ОПЕРАЦИЯ «ТИШИНА». Всё пошло под откос. Всё. Информация была ложной. Ловушка. Не для нас – для них. Для заложников. Тайфун опоздал на три минуты. Три минуты, которые решали всё. «Физик» работал на подавление связи, на создание «окна». Он сделал всё по протоколу. Всё, что мог. Но у них был запасной, аналоговый канал. Примитивный, как каменный топор. Его не учел никто. Ни он, ни Батя,ни я. Сигнал пошел. Когда они ворвались в ангар… было уже поздно. Следующий лист был не тетрадный, а официальный бланк, вложенный в дневник. Выписка из протокола. Сухие, страшные строки: «…в результате несвоевременного подавления каналов связи противника… гибель заложников… установлена вина оператора группы подавления, лейтенанта Мыцика С.В.» Потом, чуть ниже, дрожащей рукой: Все трое. Девочке было шесть лет. Ее кукла осталась наверху. «Багира» нашла ее потом, когда все кончилось. Белое платье в розовый горошек. Рядом, на полях бланка, рукой Пригова, выведено с такой силой, что перо прорезало бумагу: НЕ ВИНА. ТРАГЕДИЯ. МОЯ ТРАГЕДИЯ. Запись от [число стерто]. Суд. Сегодня был суд. «Физик» стоял там, за стеклом, в казенной робе. Глаза за очками – пустые. Он не оправдывался. Ни слова. Принял всё. Его посадили. Надолго. Группа была в зале. «Багира» сидела недвижимо, лицо – белая маска. «Кот» сжал кулаки так, что побелели костяшки. «Батя»… Он смотрел не на судью, не на «Физика». Он смотрел в стену, и в его взгляде было крушение всего мира. Нашего мира. После приговора ко мне подошел Соловьев. Сказал всего две фразы: «Группу «Тайфун» – расформировывают. Личный состав – перераспределяют». Дальше шли записи, похожие на смертные приговоры, вынесенные по одному. Распоряжение №... Капитан 3 ранга Булатов И.М. переводится для дальнейшего прохождения службы в Управление «А» ЦСН ФСБ. Эффективному немедленно. На полях: Забрали Батю. Стержень. Не было даже прощания. Уехал ночью. Оставил на столе свой старый полевой компас. Для того, кто придет после. Никто не придет. Распоряжение №... Мл. лейтенант Ионов В.О. (позывной «Кот») по собственной инициативе переведен в подразделение специального контроля за объектами ядерной инфраструктуры. Изъявил желание. На полях: «Кот» сам подал рапорт. Сказал мне: «Здесь больше нечего охранять, товарищ майор». В его глазах – не обида. Пустота. Ушел, не оглядываясь. Как «Барс». Но «Барс» ушел в бой, а «Кот» – в лед. Распоряжение №... Капитан-лейтенант Кошкина М.С. (позывной «Багира») остается в структуре нового оперативно-разведывательного подразделения на базе бывшей группы «Тайфун» для ведения тактической подготовки. На полях: Оставили только Маргариту. Как память. Как призрак. Как надгробие. Она будет сидеть в том же кабинете, смотреть на те же карты, и готовить чужих ребят. Жить среди теней. Самая жестокая участь. И потом – тишина. Несколько пустых страниц. Ни рисунков, ни портретов. Только вдавленные в бумагу следы от пера, будто он пытался что-то написать, но слов не находилось. Племянник дошел до самого последнего листа в папке «Тайфун». Он был одиноким, чистым, без дат и пометок. И на нем, посередине, темно-синими, почти черными чернилами, тем почерком, который когда-то был таким уверенным, а теперь стал похож на надпись на могильной плите, было выведено:

ОТРЯД ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ «ТАЙФУН»

НЕ СУЩЕСТВОВАЛ

НИКОГДА

2009 г.

Три строки. Окончательный приговор. Стирание. Отрицание всей той жизни, всех тех лиц, смеха, боли, доверия и потерь, что хранились в этой папке. Официальная ложь, поставленная точкой в личной правде генерала. Племянник осторожно положил лист обратно. В комнате стемнело. Пыль, поднятая им, еще кружилась в луче настольной лампы, как пепел. Он закрыл потрепанную кожаную папку с надписью «ТАЙФУН». Щелкнула застежка. Архив умолк. Но в тишине комнаты теперь навсегда поселились призраки: смех «Бизона», ясный взгляд «Барса», дерзкая ухмылка «Кота», сосредоточенное лицо «Физика» за очками, мудрая печаль «Багиры» и несгибаемая спина «Батьки». И человек в генеральских погонах, который все это любил, берег как самое дорогое и был вынужден собственной рукой написать: «Не существовал никогда». Это и была самая большая трагедия. Не гибель на задании, не тюремный срок, не переводы. А вот это – стирание. Превращение живой, дышащей легенды в пыльный миф, в официальное «небытие». И только в этой коробке, на антресолях забытого дома, они все еще были живы. Навсегда.