Как ты выглядишь, когда лжёшь

[сейчас] Видишь ли, придираться — совсем не в твоём характере. Дерьмо случается. Планы меняются — они всегда существуют в каком-то текучем состоянии: иногда это жёсткий, не терпящий возражений график, иногда — сплошная спонтанность и гибкость, а иногда вообще пустота. Ты давно усвоила одно правило — никогда по-настоящему не надейся. Во всяком случае, не в этом бизнесе. И уж точно не с Юнги. Ты потратила немало времени, убеждая себя, что всё в порядке. Что лучше иметь Юнги, который срывает планы и может пропадать на сутки без ответа, чем не иметь его вовсе. Всё в порядке. Ты всегда знала, на что подписываешься. Просто… Иногда под кожу закрадываются сомнения. Разочарование. Почти два часа ночи. Ты ставишь чайник, потому что Юнги так и не написал — ни сообщения, ни звонка. А ведь перед уходом он обещал дать знать, если задержится. Ты заглядываешь в холодильник, перебирая контейнеры с едой, которую вы приготовили вместе, потому что собирались поужинать вдвоём. Есть одной казалось неправильным. Опоздать на полчаса — нормально. В этом городе всегда пробки. Переезды — вечная суета. Ты это понимаешь. Даже час — не трагедия. Всегда можно оставить ему порцию, накрыть фольгой, а потом разогреть в микроволновке. Чтобы всё было готово к его приходу. Но он не пришёл. Ты убрала его ужин обратно в холодильник. Приняла душ — там всегда проще плакать, там не так стыдно. Забралась в постель ещё до восьми вечера. Заснула под повтор какой-то драмы — той самой, где влюблённые не ссорятся и засыпают, прижавшись друг к другу. Как вы с Юнги раньше делали. Сейчас — середина ночи. В животе урчит. Первое, что ты делаешь, — тянешься к телефону. Ничего. Кроме письма от банка, про твою кредитную карту, и сообщения от сестры. И, по сути, что ещё остаётся? Доесть остатки ужина, предназначенные для Юнги. Стараться не расстраиваться из-за того, что он опаздывает уже на семь часов. Потому что всякое бывает. Планы меняются. Ты знала, на что подписывалась. Ты не будешь придираться и выносить ему мозг. Полчаса спустя ты снова ложишься в постель. Телефон всё так же молчит. И впервые за всё время ваших отношений ты не ждёшь, пока пойдёшь в душ, чтобы заплакать. [тогда] Вы с Юнги вместе уже давно. По-настоящему тебя мало что беспокоит. Ни то, что имя, выкованное годами упорного труда, стало нарицательным. Ни слава, ни деньги, ни статус. Ни кричащие толпы фанатов, ни бесконечные очереди ради нескольких секунд рядом с ним. Ни фан-сайты, ни аккаунты в соцсетях, ни аншлаги на концертах. Ни ночные звонки по FaceTime из очередной точки на карте мира, где он снова в туре. Это просто фон. Вещи, с которыми вы научились жить бок о бок. Там, где раньше были просто ты и Юнги, теперь есть ты, Юнги — и всё остальное. Иногда это ощущается странно. Однобоко. Несбалансированно. Мир, в котором работает Юнги, тебе знаком. Ты видишь индустрию, айдолов, фанатов — но они не видят тебя. Они не знают, что ты существуешь. Не знают, что ты нашла для всего этого место в своих отношениях. Что ты это принимаешь. Уважаешь. Даже понимая, что в ответ такого же уважения, скорее всего, не получишь. И это… нормально. Правда. Ты была обычной студенткой, когда вы познакомились. Даже если бы не существовало необходимости скрывать ваши отношения, ты не уверена, что захотела бы делать их публичными. Особенно в девятнадцать — когда ты ещё не знала, кто ты, когда училась жить вдали от семьи и родного города. Ты точно знаешь: постоянное внимание сломало бы тебя. Но сейчас? Сейчас — тяжело. Может быть, ещё тяжелее именно потому, что ты не можешь честно сказать, будто когда-то было легко. С Юнги вообще не бывает просто. Он всегда слишком — слишком талантливый, слишком предначертанный, слишком большой для этого мира. Обычные люди меркнут рядом с ним. И ты тоже. Ты получила диплом. Нашла работу. Сняла квартиру в центре. Завела кошку. По будням снимаешь обувь у двери, готовишь простой ужин, включаешь телевизор. Иногда часами болтаешь с сестрой или встречаешься с коллегами по пятницам. Ты нормальная. Никто не подозревает, что Мин Юнги тайно встречается с кем-то вроде тебя. Тебе не раз говорили, что это даже к лучшему. Ты была достаточно умна, чтобы слышать подтекст. Кто вообще посмотрит на тебя дважды? Кто решит, что ты достойна быть рядом с таким, как он? Но годы шли. У вас было достаточно времени, чтобы взять нечто хрупкое — и укрепить его. Превратить в прочное. Построить отношения на устойчивом фундаменте. У вас было время набраться смелости. Может быть, никто другой и не удостоил бы тебя второго взгляда. Но Юнги — да. Вот почему тебе не больно, когда в очередной раз говорят подождать ещё год. — К тому времени запрет на свидания снимут, — скажет кто-нибудь. Всегда есть новое лицо. Новое имя, которое нужно выучить. Ты давно перестала считать. Большинство из них не задерживаются надолго. — Ещё год — и можно будет объявить официально. Что такое ещё один год, когда вы уже прожили вместе четыре? Что такое ещё один год ожидания, если это, возможно, последний нормальный, непрерывный год, который у тебя вообще будет? Что значит ещё один год в тени, если в конце тоннеля уже виден свет? Больше никаких пряток. Никаких секретов. Только ты и Юнги. Только эта жизнь и эта любовь, на которые вы потратили последние четыре года. Только ты и Юнги. Так, как и должно было быть всегда. [сейчас] Юнги всегда был тихим. Это была хорошая тишина — та, что не требует заполнять её словами. Она не давила, не заставляла чувствовать неловкость. Она просто обволакивала, как старый друг, как тёплые объятия. Рядом с Юнги всегда было тихо — и в этой тишине ты чувствовала себя в безопасности, спрятанной от хаоса и бесконечных требований внешнего мира. Но Юнги никогда не был настолько тихим. Это была другая тишина. Та, в которой больше нечего сказать. Где все темы давно пережёваны до пустоты. Тишина, от которой зудит кожа, появляется беспокойство, потому что ведь должно же быть что-то — какая-то правильная комбинация слов, способная всё исправить. Заставить тишину исчезнуть. Заставить его заговорить. Но слов нет. И он не говорит. Ты не из тех, кто придирается. Если Юнги не хочет разговаривать, ты не станешь его заставлять. Ты знаешь, каково это — давление, усталость, бесконечные жертвы. Ты не хочешь быть ещё одной. Поэтому ты молчишь. Просто сидишь на другом конце дивана, наблюдая, как он забирается в угол, поджав ноги, не отрывая взгляда от телефона. Синий свет экрана очерчивает его профиль резкими тенями. Но тебе хочется знать. Хочется спросить, как прошёл его день. Как он себя чувствует. Закончил ли он песню, над которой работал — ту самую, отрывок которой прислал тебе неделю назад. Хочется показать ему смешную фотографию Ентана от Тэхёна, мем от Сокджина, который тебе всё равно придётся объяснять, потому что он его не поймёт. Хочется рассказать про очередную оплошность Ёнджина из бухгалтерии — Юнги однажды сказал, что такие истории помогают ему чувствовать себя обычным, приземлённым. Между вами никогда не было неловкости. Даже в самом начале. Ни на первом свидании, ни в разговорах о родных городах, любимых мелочах и мечтах о будущем. Вы никогда не скатывались к болтовне о погоде или пересказам фильмов. Разговоры всегда были живыми, насыщенными — даже в три часа ночи, когда Юнги не мог уснуть и сидел в студии. Для тебя у него всегда находилось время. Но сейчас — неловко. Ты тихо прочищаешь горло. Скорее чтобы просто нарушить тишину. — Ну… как дела? — спрашиваешь ты. Тебе не нравится, как это звучит. Не нравится неуверенность в голосе. Не нравится, что после часа молчания это — лучшее, что ты смогла придумать. Какая-то часть тебя ждёт, что Юнги бросит на тебя взгляд, приподнимет бровь, мягко поддразнит за неудачную попытку начать разговор. Вместо этого он лишь быстрее стучит пальцами по экрану телефона и негромко напевает. — Нормально. — А… — ты запинаешься. — Ладно. Это хорошо. Ты хочешь уточнить, что он имеет в виду — себя или песню. Он говорил о ней несколько недель назад. Не о той, отрывок которой присылал тебе. Его попросили спродюсировать что-то для другого человека, и он рассказал тебе об этом с такой ослепительной улыбкой, что ты не могла не улыбнуться в ответ. Его улыбка всегда была заразительной. Поводов улыбаться ему было бесконечно много. Из-за него. — Для кого ты, говоришь, пишешь песню? — спрашиваешь ты, хотя уже знаешь ответ. Просто хочешь зацепиться хоть за что-то. Получить настоящий, развёрнутый отклик. — М? — он не отрывает глаз от телефона. Ты вздыхаешь, машинально стряхиваешь кошачью шерсть с леггинсов. — Песню. Ту, про которую ты рассказывал пару недель назад. — А, — он пожимает плечом. — Просто для какой-то девчонки. Просто какая-то девчонка. Ты повторяешь это про себя. Юнги пропускает ужины, отменяет свидания и оставляет твои сообщения с отметкой «прочитано» — ради какой-то девчонки. Вы почти не виделись неделями, потому что он был занят работой с какой-то девчонкой. И разве не странно, что он может игнорировать твои звонки, когда его нет дома, но весь вечер сидеть в телефоне, когда вы вместе? Ни разу не отрываясь. Хватаясь за него каждый раз, когда тот вибрирует на подлокотнике дивана. Разве не странно, что он так не делает для тебя? Где-то глубоко внутри начинает закипать злость. Но придираться — не в твоём характере. Поэтому ты этого не делаешь. [тогда] Когда вы с Юнги встречаетесь впервые, за окнами глубокая ночь, а вы вдвоём сидите в неудобных деревянных креслах отделения неотложной помощи. Его толстовка настолько велика, что в ней почти невозможно разглядеть живого человека. Он натянул её на колени, прижал их к груди и устроился на стуле у стены, чтобы можно было облокотиться на неё головой. Он дремлет. Ты сидишь напротив — с бумажным стаканчиком кофе из автомата, с сумкой на коленях, слишком бодрая для этого часа. Юнги был здесь ещё до тебя. Подруга твоей соседки по комнате позвонила сразу после часа ночи — она перебрала, неудачно упала с лестницы и, скорее всего, нуждалась во врачебной помощи. Денег ни на такси, ни на счёт от врачей у неё не было, так что решение приняли быстро и единогласно: это становится твоей проблемой. Ты весь семестр вытаскивала её из неприятностей, поэтому просто вздохнула, переоделась из пижамы и проверила баланс на карте. — Ты выглядишь так, будто у тебя была тяжёлая ночь, — говоришь ты. Юнги резко выпрямляется. Его худые ноги неуклюже выскальзывают из-под толстовки и снова падают на пол. Он смотрит на тебя из-под тёмных прядей, выбившихся из-под серой шапки. — О… э-э… да. Наверное, так и есть, — отвечает он. Ты покупаешь ему кофе. Потом ещё один — себе. Вы разговариваете, пока его сосед по комнате не выходит из кабинета врача, и Юнги неловко признаётся, что хотел бы отплатить тебе тем же, но последние деньги только что ушли на счёт этого самого соседа. Ты улыбаешься — видишь, как у него розовеют щёки. Даёшь ему свой номер. Говоришь, что спешки нет, но ты не против заплатить сейчас, если это поможет увидеть его снова. Он улыбается — широко, неловко, почти полностью обнажая десны. И в этот момент ты понимаешь: тебе конец. Юнги приглашает тебя на свидание спустя несколько недель переписок и сорванных попыток встретиться. Он настаивает на том, чтобы платить сам, что означает две вещи. Во-первых, ему приходится честно признаться, что он трейни. Во-вторых — отложить свидание до тех пор, пока он не сможет накопить достаточно денег хотя бы на один стакан баббл-чая. (Ты, конечно, возражаешь. Чай стоит куда дороже кофе из автомата — это нечестный обмен. Но Юнги упорно настаивает на равенстве. И с той же настойчивостью — на галантности, которая не позволяет ему не платить на первом свидании. В итоге вы просто откладываете по несколько сотен вон, пока не наступает момент, когда он разрешает тебе заплатить снова). Трейни и студентка — это пара с катастрофически малым количеством свободного времени. Вы договариваетесь встретиться в чайной днём. Всего на час: у тебя вечером занятия, у него — дела. Но внутрь вы так и не заходите. Вместо этого сидите на скамейке, разговаривая до хрипоты в горле, пока пары уже давно закончились, а телефон Юнги не начинает разрываться от звонков. Деньги, отложенные на напитки, уходят на автобус. — Я обязательно угощу тебя этим чаем, — шутит он. (И он сдерживает слово. Через несколько дней вы встречаетесь снова, и когда ты подходишь, в его руке стакан. Он улыбается — той улыбкой, которая со временем станет предназначенной только для тебя. Такой же улыбкой он улыбается, когда держит тебя за руку у реки и спрашивает, будешь ли ты его девушкой. Ты соглашаешься. Потому что больше ничего не имеет значения. Ни твои занятия, ни его тренировки, ни сотни обязательств, которые у вас уже есть. Наступает момент довериться инстинктам, позволить себе быть немного эгоистичной. Если Юнги хочет тебя и готов рискнуть — ты была бы дурой, если бы отказалась. Ты не отказываешься. И всё хорошо). Первое знакомство с остальными проходит шумно. Громкие разговоры, ещё более громкий смех. Меньше чем за час у тебя начинают болеть щёки. Ты рассказываешь Намджуну о своей учёбе, обещаешь одолжить книгу, по которой писала реферат на первом курсе. Говоришь с Чимином и Чонгуком о Пусане — не твоём родном городе, но он рядом. С Хосоком ты говоришь обо всём — рядом с ним кажется, что можно. И что, возможно, ему тоже нужно, чтобы кто-то его слушал. С Тэхёном — о фотографии. С Сокджином — о видеоиграх. Возвращаясь в общежитие, слегка пьяная от соджу, тепла шестерых новых друзей и любви, похожей на чашку горячего чая с запахом весеннего ветра и свежесрезанных цветов, ты думаешь, что, возможно, это и есть оно. Что это может быть чем-то настоящим. Ты хранишь это чувство — хочется удержать его подольше в себе, прежде чем оно неизбежно испортится, как всё идеальное. Когда вам впервые говорят держать отношения в секрете, ладони становятся влажными, а пальцы дрожат. Несколькими днями ранее Юнги звонил тебе среди ночи — голос срывался от стресса и паники. Ему велели расстаться с тобой. Он будет слишком занят. Слишком известен. У него не будет времени на отношения, да и зачем они ему? Он молод. Он справится. Для любви будет время потом — когда истечёт запрет на свидания. Так делают все айдолы, говорят они. Теперь он айдол. Пора подчиниться. Но он отказался. И ты стала чужой проблемой. Ты научилась читать рано — задолго до школы и задолго до своей сестры. Но когда ты смотришь на стопку документов — контракты, соглашения о неразглашении, юридические формулировки, — слова сливаются в сплошное пятно. Ничто не кажется понятным. Юнги сжимает твою руку — ту, в которой нет ручки, предназначенной переписать твою прежнюю жизнь. И ты думаешь, что это того стоит. Что Юнги того стоит. Что всё будет хорошо. И ставишь подпись. [сейчас] Ты чувствуешь это сразу — по тому, как он тебя целует. Он другой. И дело не в самом поцелуе, а в мелочах: в том, как иначе он наклоняет голову, как его губы находят твои — не так, как всегда. Обычно он тянулся влево. Сейчас — вправо. Обычно целовал неторопливо, будто никуда не спешил, даже когда спешил. Сейчас — быстро, поверхностно, словно выполняя привычное движение, а не проживая его. Вкус другой. Ритм другой. Его губы прижимаются к твоим, но руки остаются чужими. Они не ложатся на бёдра, не сжимают, не ищут. Не зарываются в волосы, не притягивают ближе. Они просто есть — неподвижные, отстранённые, будто принадлежат не ему. Будто он здесь, но не до конца. — Юнги… — ты произносишь его имя почти шёпотом, словно боишься спугнуть то немногое, что ещё между вами остаётся. — Юнги, прикоснись ко мне. Пожалуйста. И тебе не нравится, как это звучит. Как будто ты умоляешь отчаявшись. Юнги всегда дарил тебе свою привязанность так легко, никогда не заставлял тебя просить, всегда шестым чувством чувствовал, что тебе нужно, и эти слова отдают горечью на языке. Ты не знаешь, что происходит, что изменилось, и, возможно, это на самом деле не имеет значения. Ты просто хочешь, чтобы все вернулось на круги своя. Ты хочешь, чтобы руки Юнги были на тебе, чтобы синяки, оставленные его пальцами, впитались в кожу, чтобы его вкус был у тебя во рту. Ты хочешь, чтобы он целовал тебя с закрытыми глазами. Ты хочешь, ты хочешь, ты хочешь… Ты хочешь так много невозможного. Но не в твоем характере придираться. Поэтому, вместо этого, ты даешь ему то, что хотела бы, чтобы он дал тебе. Руки в его волосах, ногти нежно царапают кожу головы; губы влажные и настойчивые на его шее, цветущие везде, где соприкасаются с кожей, зубы прикусывают плоть; глаза закрыты, потому что ты знаешь, ты знаешь, ты знаешь, что не сможешь переварить то, что обнаружишь, если откроешь их. (Ты знаешь, что не увидишь, как вся твоя любовь к нему отражается в его глазах. Ты просто знаешь). Может быть, ты действуешь отчаянно. Слишком быстро падаешь на колени, слишком неистово дергаешь его за ремень. Может быть, ты не знаешь, как сильно у вас двоих все вышло из-под контроля, но это — это ты знаешь. Мышечная память. Если нет ничего другого, ты можешь сделать это, ты можешь напомнить ему, может быть, он вспомнит, что любит, когда будет трахать тебя в рот. Может быть, эта нежность вернется в его взгляд, когда он будет смотреть на тебя сверху вниз, когда будет кончать тебе в горло, прерывисто дыша и издавая несдержанные стоны. Может быть, он будет осыпать поцелуями твою кожу, когда будет ласкать тебя, называть своей хорошей девочкой, своей, своей, своей, все, что угодно, лишь бы ты принадлежала ему, и, может быть, ты почувствуешь, что он любит тебя, когда он глубоко погрузит член в твоё горло. Да, возможно. Но… Твоя рука обхватывает его член, и к горлу подкатывает желчь. Впервые ты задаешься вопросом, почувствуешь ли ты вкус кого-то другого, когда прикоснешься к нему ртом. (Ты думаешь, что почувствуешь). Так что ты не берёшь в рот, ты просто плюешь на свою ладонь и дрочишь ему вполсилы, притворяясь, что не плачешь, точно так же, как ты знаешь, что он притворяется, что ему это нравится, и Юнги не думает о ком-то другом. Когда все заканчивается, ты идешь в ванную, чтобы вымыть руки и ополоснуть лицо холодной водой, чтобы смыть следы слез со щек. Ты ничего не говоришь, потому что тебе нечего сказать. Нет такого сочетания слов, которое вернуло бы его к тебе. Тебе никогда не приходилось заставлять Юнги любить тебя, и не в твоем характере придираться. По крайней мере, у него хватает здравого смысла выглядеть виноватым. Когда он открывает рот, ты готовишься услышать всё сразу: что всё кончено; что он всё ещё любит тебя, но больше не влюблён; что всё зашло слишком далеко, стало слишком сложным, вышло из-под контроля. Ты ждёшь этих слов — уже почти принимаешь их. Но он говорит другое. — Ты хочешь, чтобы я… ну… вернул долг? Или что-то вроде того? — Нет, всё нормально, — отвечаешь ты. Потому что на самом деле это никогда не было вопросом. Ты снимаешь рабочую одежду. Медленно, машинально. Натягиваешь через голову свободную футболку — одну из его, слишком большую, слишком знакомую. Она всё ещё пахнет Юнги, сколько бы раз ты её ни стирала. Этот запах цепляется за тебя, как память, от которой невозможно избавиться. Ты забираешься в постель. Иногда Юнги остаётся. Но не сегодня. Сегодня он не останется — и ты знаешь это так же ясно, как знаешь своё имя. Ты поворачиваешься к стене, спиной к нему. В глазах жжёт, и голос выходит хриплым, когда ты говоришь: — Я люблю тебя, Юнги. Ты произносишь это так, будто молишься. Будто пытаешься впечатать эти слова в его кожу, оставить их там навсегда, чтобы он не смог забыть — даже если захочет. Потом ты молишься — Богу, вселенной, кому угодно, кто может тебя услышать, — чтобы ты уснула раньше, чем он скажет это в ответ. Потому что, по крайней мере, во сне ты не услышишь фальши в его голосе. Ты хочешь невозможного. [тогда] В первый раз Юнги признаётся тебе в любви посреди пустой улицы. Почти три часа ночи. Глубокая зима. Снежинки липнут к волосам, ресницам, лацканам пальто. Каждый выдох между вами — облачко пара, видимое доказательство того, что ты здесь, что этот момент реален. Юнги смотрит на тебя так, будто ты — ответ на все вопросы, которые он когда-либо задавал миру. В его взгляде столько нежности, что от неё кружится голова. Кажется, если раскрыть ему грудь, можно достать оттуда тепло и соткать из него что-то, способное спасти от холода. — Что? — спрашиваешь ты, и твой тихий смех разносится эхом по безлюдной улице. Ты чувствуешь себя слегка пьяной — от Юнги, от ночи, от того, что происходит между вами. — Почему ты так на меня смотришь? Юнги улыбается, и эта улыбка похожа на вспышку сверхновой — ослепительную, бесконечную, в которую хочется шагнуть и исчезнуть. Ты мельком думаешь: если потеряться здесь, разве это будет так уж плохо? — А что, нельзя? — шутит он. Улыбка становится шире, проникает глубже, будто находит все уязвимые места внутри тебя. — Может, мне просто нравится смотреть на свою девушку. Он невероятно красив. — Я этого не говорила, — парируешь ты, не понимая, краснеешь ли от смущения или от обветренных щёк. — Ты правда странно смотришь. Он делает несколько шагов и догоняет тебя. Обнимает за талию, прижимает к груди. Быстро, беспорядочно целует — лоб, виски, щёки, губы, подбородок. Смеясь, ты утопаешь в этих поцелуях, и где-то на границе сознания крутится мысль: я люблю тебя, я влюблена в тебя, и мне кажется, что я тону — держусь за нечто огромное, возможно, слишком большое для меня, но я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя. Ты знаешь, что Юнги любит тебя. Знаешь, что можно сказать это вслух — и будет безопасно. Но его жизнь и без того полна тревог и давления. Ты не хочешь быть ещё одной тяжестью, ещё одним обязательством. Не хочешь нагружать его своей любовью, когда он и так несёт на своих плечах слишком много. И всё же он должен знать. Должен знать, что его любят — безусловно, упрямо, навсегда. Ты уже собираешься сказать это, смотришь на отражение фонарного света в его глазах, делаешь вдох — но Юнги говорит первым. — Ты знаешь, как мне повезло? Ты почти улыбаешься. Конечно, знаешь. Он талантливый, добрый, терпеливый. Ослепительно живой. У него всё получится. — Конечно, знаю, — отвечаешь ты, пряча холодные руки в задние карманы его джинсов. — Ты же Мин Юнги. Он смущённо улыбается. — Нет. Не поэтому. А потому что у меня есть ты, глупышка. Потому что ты согласилась пойти со мной в это безумие. Потому что ты понимаешь меня. Уважаешь. Доверяешь. Он касается лбом твоего лба, и ты думаешь, что запомнишь запах его шампуня на всю жизнь. — И ты меня любишь, — шепчет он так осторожно, будто боится, что эти слова рассыплются, если сказать их слишком громко. — О… — вырывается у тебя, почти беззвучно. Юнги улыбается ещё шире. — Всё в порядке, — говорит он, и на мгновение тебе становится страшно: а вдруг ему действительно будет легко тебя отпустить? Он наклоняется к твоему уху, его дыхание такое тёплое. — Знаешь, что делает меня самым счастливым? Самым везучим? Он берёт тебя за подбородок, заставляя посмотреть на него снизу вверх. — Мне повезло, потому что у меня есть ты. Человек, которого я люблю. У тебя перехватывает дыхание, будто из лёгких выбили весь воздух. — Юнги… — Я люблю тебя, — говорит он медленно, лениво улыбаясь. — Я так чертовски влюблён в тебя, что иногда у меня болит в груди. Мир будто растворяется. Всё кажется сном — слишком хорошим, слишком невозможным. — Это потому, что тебя сбила машина, — бормочешь ты. Юнги смеётся — тем самым хрипловатым смехом, который ты обожаешь, — и легко щёлкает тебя по лбу. — Нет. Это потому, что во мне слишком много любви. И вся она — для тебя. Ты не сразу находишь слова. Всё ещё оглушённая мыслью, что Мин Юнги любит тебя. Что он влюблён. Что кто-то может любить тебя так сильно. — Я люблю тебя, — наконец говоришь ты. Даже если он уже знает, это всё равно нужно произнести. Эти слова должны существовать в мире, а не только в твоей голове. — Я просто… это безумие… я не могу… Он не даёт тебе договорить. Целует — мягко, уверенно, будто стирая все сомнения. Вкладывает обещания в твои губы, как цветы между страницами старой книги. Отдаёт тебе свою любовь целиком, потому что знает: здесь она будет в безопасности. Ты не разобьёшь его сердце. Как ты могла бы — если тебе уже доверили его целиком? [сейчас] Три события происходят почти одновременно. Сначала Намджун пишет тебе: «Привет, у тебя есть минутка поговорить?» Ты отвечаешь сразу — «конечно, что случилось?» — потому что сейчас половина третьего дня воскресенья, и вся твоя жизнь умещается между стиральной машиной и тишиной квартиры. Когда ты принимаешь звонок, его голос звучит спокойно — настолько спокойно, что в это почти можно поверить. Но за эти годы ты узнала Намджуна почти так же хорошо, как Юнги. Ты знаешь этот тон. И ты знаешь, что он не стал бы звонить просто так. — Это вот-вот всплывёт, — говорит он. И паника, прорывающаяся сквозь каждое слово, сжимает тебе грудь. — Что-то всплывёт, и мне нужно, чтобы ты держалась подальше от интернета, пока не поговоришь с ним. Слова теряют форму, превращаются в гул. — Что? — выдыхаешь ты. — Джун, о чём ты говоришь? С кем я должна поговорить? — С Юнги, — отвечает он. И тебе требуется секунда — всего одна — чтобы вспомнить, кто такой Юнги, и ещё одна, чтобы осознать, насколько всё стало плохо за те сорок с лишним секунд, что прошли с момента звонка. — Это… чёрт. Это плохо. Всё правда плохо. Но ты не должна узнать об этом из интернета. Юнги должен сказать тебе сам. Я говорил ему. Я, блядь, говорил, что так и будет. Я умолял его этого не делать. — Намджун, что, чёрт возьми, происходит? — слова выходят смазанными, влажными. Руки дрожат, мысли путаются. Всё, о чём ты можешь думать: вода, мне нужна вода, — но ноги тоже дрожат, и кухня кажется слишком далёкой. Намджун тяжело вздыхает. — Он уже едет. Хорошо? Просто… пожалуйста, послушай меня. Пообещай, что послушаешь. — Я даже не знаю, что именно обещаю, — пытаешься возразить ты, но голос предательски ломается. Ты знаешь. Знаешь, что он не просил бы меньшего. Ты соглашаешься — и он вешает трубку. Даёт тебе несколько минут тишины, чтобы перевести дыхание, прежде чем вся твоя вселенная рухнет тебе на плечи. Ты думаешь, не станешь ли одной из тех людей, которые просто сидят и принимают удар молча. Думаешь, будет ли он добр, когда всё расскажет. Пощадит ли тебя, избавит ли от подробностей. Думаешь, сколько времени потребуется, чтобы боль притупилась. Сможешь ли ты когда-нибудь смотреть на Юнги без ощущения раны в твоей груди. Полюбишь ли кого-нибудь ещё так же сильно. Второе, что происходит, — это лавина сообщений и звонков, от которых скручивает живот. Что бы Намджун ни пытался предотвратить, оно уже началось. О вас с Юнги знали немногие, и это, по крайней мере, избавляет тебя от всеобщей жалости. Не придётся объяснять миру, почему вы больше не вместе. Только сестре. Участникам группы. Людям в компании. Сестра приедет первым же поездом. Она всегда была чрезмерно заботливой — душила объятиями, не умела отпускать. Сейчас тебе это понадобится. Ты, возможно, позволишь ей обнять тебя, расчесать волосы, не оттолкнёшь её руку, не скажешь, что ты уже взрослая. Может быть, позволишь ей улыбнуться и сказать, что ты всегда будешь её младшей сестрой. Может быть, будет приятно принадлежать кому-то ещё — потому что Юнги ты больше не принадлежишь. Чимин и Тэхён напишут что-то длинное, мягкое, полное слов поддержки. Скажут, что им жаль. Что ты этого не заслуживаешь. Что они любят тебя. Что всегда будут рядом. Чонгук, скорее всего, вообще ничего не напишет — ты удивишься, если он не появится к вечеру с пакетами снеков и молчаливыми объятиями. Джин и Хосок будут краткими. Мне жаль. Скажи, если понадобится помощь. Намджун уже сделал достаточно. Он дал тебе время. Не то чтобы ты использовала его с умом. Спустя года ты скажешь: когда мне впервые разбили сердце, я включила прогноз погоды, потому что не могла вынести ничего другого. Ты нальёшь себе стакан воды — и не выпьешь. Погладишь кошку, уткнёшься лицом в её шерсть, поцелуешь в макушку. Ты просто будешь сидеть и ждать. И будешь гордиться тем, что не заплакала. А потом Юнги постучит в дверь. И третье событие — последнее — будет тем, из-за чего твой мир окончательно треснет. Ты почти не хочешь открывать ему дверь. Не хочешь слышать оправданий. Не хочешь признаний. Не хочешь слушать перечень собственных недостатков. Ты не хочешь признавать, что всё закончилось, потому что вместе с болью в животе, тяжёлой, как якорь, приходит стыд. Ты должна была уйти первой. Не быть той, кого бросили. Никто, кроме тебя, не узнает, что Юнги выставил тебя дурой, — но ты будешь знать, что видела знаки и ничего не сделала. Стыд обнимает тебя за плечи и остаётся с тобой. И всё же, когда ты открываешь дверь, ты видишь не то, к чему готовилась. — Малыш… — выдыхает Юнги. Глаза красные. Щёки мокрые от слёз. Он закутан в толстовку — как тогда, при первой встрече. Тебе хочется дать ему пощёчину. Хочется сорвать эту сцену, закричать, что он издевается над тобой. Но ты не можешь даже вдохнуть. Ты парализована видом человека, которого любишь так сильно, что это больно. Человека, который вот-вот отпустит тебя. — Детка, я всё проебал. Ты открываешь дверь ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь. За ним входит тоска. Обычно в этот момент он уже прижимал бы тебя к двери, целовал подбородок, шептал, как скучал. Сейчас — тишина. Юнги давится рыданиями, обхватывает себя руками, твоё имя срывается с его губ, словно ему больно. Он кажется маленьким. Сжатым. Будто пытается исчезнуть. Будто, став меньше, он мог бы отменить случившееся. Ты видела его таким раньше. В те ночи, когда мир давил на него слишком сильно. Ты держала его в объятиях, перебирала пальцами волосы, целовала веки, разглаживала узлы напряжения на спине, возвращала его обратно — раз за разом. Он выглядит точно так же. Тебе хочется ненавидеть его. Совсем чуть-чуть. Но Юнги слишком глубоко в тебе — в костях, в сухожилиях. Он никогда не уйдёт. И именно поэтому ты не плачешь. Потому что, возможно, для него — и для вас — всё кончено. Но для тебя это никогда не закончится. И в этом вся жестокость. Ты будешь носить это с собой всегда. Как изъян в фундаменте того, кем ты была и кем станешь. Первое разбитое сердце — как шрам, перламутровую линию поперёк груди. Напоминание о том, что здесь когда-то было убежище. И его больше нет. — Ты должен был сказать мне, — это всё, что ты можешь выдавить. Внутри слишком много — гнева, боли, любви. — Юнги. Блядь. Ты мог просто сказать мне. — Прости… Ты смеёшься — сухо, без радости. — И что толку от извинений? Всегда так легко сожалеть потом. — Детка… — Не смей, — огрызаешься ты. Раненый зверь, загнанный в угол. — Ты больше не имеешь права так меня называть. Юнги сжимается ещё сильнее, будто пытаясь уйти с твоей орбиты. — Зачем ты вообще пришёл? Чтобы тебе стало легче? Это наконец заставляет его поднять глаза. — Что? Нет… Но ты почти не слушаешь. Тебя ведёт чистый адреналин, инстинкт — первобытный, нерассуждающий. Если Юнги пришёл сюда, чтобы спасти себя, ты не собираешься облегчать ему эту задачу. — Боже, — срываешься ты, вцепляясь пальцами в корни собственных волос. Этого хватает, чтобы он поднял голову. Этого — недостаточно, чтобы остановить тебя. — У тебя были месяцы, — голос дрожит, но ты продолжаешь. — Месяцы, Юнги. Ты всё это время выставлял меня полной дурой. И вот теперь тебя накрывает. Слёзы застилают глаза, руки трясутся, пространство будто сжимается, давит со всех сторон. — Как ты мог? — выдыхаешь ты, задыхаясь. — Как ты, блядь, посмел? Я… я любила тебя. Как ты мог так поступить? Почему ты… Ты не договариваешь. Ты просто ломаешься — и рыдаешь у него на груди, а Юнги обнимает тебя так крепко, что перехватывает дыхание. На мгновение тебе кажется, что, может быть, если он сожмёт чуть сильнее, ты просто исчезнешь. Растворишься. И тебе не придётся жить с последствиями. Не придётся учиться существовать с этой пустотой внутри. Это те самые руки. Те самые, в которых ты всегда находила утешение. Место, где ты была в безопасности. Твой второй дом. Ты ненавидишь себя за то, что всё ещё находишь здесь покой. Было бы куда проще сжечь всё дотла — взять последние остатки любви, что ещё теплится между вами, и превратить их в пепел. Ты любила Юнги без условий. Без оговорок. Бесконечно. И теперь тебе хочется, чтобы этого никогда не было. Чтобы ты никогда не знала, каково это — быть любимой им. Потому что ты знаешь. Ты знаешь, каково это — занять место в его сердце. Претендовать на него. Быть причиной его улыбки. Быть тем человеком, к которому он тянется первым — когда тревожно, когда тяжело, когда мир давит слишком сильно. Ты знаешь, каково это — быть его лучшим другом, его опорой, его домом. Ты знаешь, каково это — лежать под ним, прижавшись спиной, переплетя ноги. Знаешь, каково это — когда он начинает смеяться и не может остановиться, когда его плечи трясутся рядом с тобой, сотрясая и тебя, когда он хватается за живот, задыхаясь от смеха. Ты знаешь, каково это — значить для него всё. И чувствовать, что он значит для тебя всё. Как от тебя могут ожидать, что ты просто забудешь это? Юнги обнимает тебя, пока ты плачешь. Пока рыдания не переходят в судорожные, рваные вдохи. Время словно сходит на нет. Слова кончаются. Юнги сожалеет — но сожаление не переписывает прошлое. Ты хотела бы верить в мир, где это возможно. В мир с идеальной любовью и людьми, которые никогда не совершают ошибок. — Ты любишь её? — спрашиваешь ты наконец, оцепенев. Какой бы ни был ответ, сейчас он не причинит тебе боли. Не сейчас. Это придёт потом, когда онемение спадёт и ты снова почувствуешь тело. Но тебе нужно знать. Нужно понимать, что именно ты потеряла — любовь или что-то куда более бессмысленное. Пальцы Юнги сжимаются на ткани на твоей спине. — Нет. И это больно иначе. Глубже. Страннее. Возможно, ты смогла бы принять любовь — даже если бы он нашёл её с кем-то другим. Юнги заслуживает, чтобы его любили сильно. По-настоящему. Но принять это — ты не уверена, что смогла бы. — Хорошо, — говоришь ты, делая глубокий вдох, будто выныриваешь из-под воды. — Ладно. Это… это не то, что я ожидала услышать. Это не имеет смысла. Но ладно, Юнги. Он целует тебя — отчаянно, жёстко, так, будто этот поцелуй должен поставить точку. Нет времени запоминать. Нет времени прочувствовать. Только вкус соли на его губах, только знание: это всё. Он уходит. Ты закрываешь дверь. Поворачиваешь замок. Если он стоит по ту сторону с поднятой рукой, готовый постучать. Если он дойдёт до конца коридора и обернётся, надеясь, что ты смотришь ему вслед — тебе лучше этого не знать. А потом… Потом ты всё равно находишь ответ там, куда Намджун просил тебя не заглядывать. Тебя слишком долго держали в секрете, чтобы ты научилась читать между строк. Ты точно знаешь, как далеко компания готова зайти, прежде чем решится на подобное заявление. Ты знаешь, насколько размытыми должны стать границы, чтобы что-то подобное вообще допустили. Потому что тебя слишком много раз предупреждали — не переходи их. Слухи о том, что Шуга и Суран встречаются, не соответствуют действительности. Они всего лишь вместе работают над созданием музыки. Ты смотришь на экран долго. (Интересно, каково это — быть его настоящей любовью). [тогда] Юнги всегда выглядит так, когда волнуется. Губы у него чуть сжимаются, выражение становится застенчивым, а щеки и кончики ушей предательски розовеют. Со стороны это легко принять за смущение — любой, кто знает его поверхностно, так бы и подумал. Но ты знаешь лучше. И знаешь, что тебе больше всего в нем нравится именно это: как его волнение становится почти осязаемым, как он будто вибрирует изнутри, не в силах спрятать эмоции. Он всегда старался быть скромным. Никогда не хвастался, не превозносил себя, будто предпочитая, чтобы этим занимался кто-то другой. Ты с радостью брала эту роль на себя. (Однажды ты пошутила, что уже четвертый год подряд заслуживаешь звание «сотрудника месяца», и Юнги рассмеялся, поцеловал тебя в нос и сказал, что ты лучший сотрудник, который у него когда-либо был. И что никто бы не справился с этой работой лучше). Его руки обнимают тебя со спины, смыкаясь на талии. Губы касаются твоих волос. Юнги, каким бы загадочным он ни пытался казаться — и как бы плохо у него это ни получалось, — никогда не был человеком намёков и полутона. Тебе даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: он хочет тебе что-то сказать. За четыре года вместе ты выучила его целиком, а на это ушло куда меньше времени. В конце концов, он человек привычек. — Ты сам расскажешь или хочешь, чтобы я угадала? — шутишь ты. Юнги смеется, и ты чувствуешь, как его грудь слегка содрогается, пока он помогает тебе помешивать рагу на плите. — Откуда ты всегда всё знаешь? Ты закатываешь глаза. — На самом деле ты не такой уж загадочный и крутой, каким себя считаешь. Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось одурачить миллионы людей. — Ой. Ты не считаешь меня крутым? Ты заводишь руку за спину, чтобы шлепнуть его. — Я считаю тебя самым крутым человеком из всех, кого знаю. Просто не таким крутым. Не загадочным-плохим-мальчиком. А… впечатляюще крутым. Как старший брат лучшей подруги. Вот это уровень. — Детка, — вздыхает он, — я вообще не понимаю, что это значит. Ты фыркаешь. — Это значит, что ты должен сказать, почему так нервничаешь. Чтобы у меня был официальный повод поцеловать тебя, назвать дурачком и сказать, как я тобой горжусь. — Тебе правда нужен повод? — он приподнимает бровь, но тут же сдаётся, когда ты угрожающе поднимаешь деревянную ложку. — Ладно, ладно! — смеётся он, почти визжит, потому что ты действительно замахиваешься, ложка всё ещё мокрая от рагу. Ты знаешь, что это не имеет значения. Юнги всё равно потом отдаст тебе свою толстовку. Сделает вид, что просто бросил её в корзину для белья, потому что «пора стирать», но ты заметила: ни одну из них он никогда не просил обратно. Он прижимает подбородок к твоему плечу, сжимает талию чуть крепче и начинает покачиваться из стороны в сторону — в своём странном, уютном танце, который существует только для вас двоих. — Меня попросили спродюсировать песню, — говорит он. — Не для группы, — торопливо добавляет. — Для другого артиста. Я знаю, меня и раньше просили, просто… каждый раз это ощущается по-другому. Более важно. Будто подтверждение, что я всё делаю правильно. Что меня видят не просто как рэпера из айдол-группы, а как настоящего музыканта. Продюсера. Человека, которому можно доверить своё творчество. Ты разворачиваешься в его объятиях. Он обхватывает твое лицо ладонями и улыбается так широко, что от этого почти щемит в груди. — Потому что ты именно такой, — говоришь ты. — Самый талантливый человек, которого я знаю. И это будет лучшая песня в мире просто потому, что её сделал ты. Он смеётся, пытаясь удержать улыбку, пока ты всё ещё держишь его за щеки. — Опять претендуешь на звание сотрудника месяца? Ты киваешь. Юнги целует тебя в лоб и вдруг становится серьёзным — почти до пугающей тишины. — Я люблю тебя, — шепчет он. — Я так сильно тебя люблю. А ты просто улыбаешься. Потому что тоже любишь его. [сейчас] Ты с удивлением ловишь себя на мысли, когда именно успела стать такой мазохисткой. Другого слова для этого просто не существует. Ты прекрасно знаешь, что не должна этого делать. Нужно выключить телевизор, лечь спать. Может быть, налить бокал вина, чтобы хоть немного притупить напряжение. Принять горячую ванну. Написать сестре — отчаянное, неловкое сообщение. Или Намджуну. Да кому угодно. Сделать что угодно, лишь бы не делать то, что делаешь сейчас. Но ты не можешь. Ты заранее знаешь, чем всё закончится, и всё равно смотришь, как на экране появляется его имя. Всё равно позволяешь этому случиться. Видишь, как Юнги поднимается со своего места, как ослепительно улыбается, когда остальные участники группы вскакивают рядом и заключают его в крепкие, радостные объятия, разделяя его триумф. Видишь ту самую, до боли знакомую застенчивую улыбку, с которой он идёт к сцене, чтобы сказать речь. Продюсер года: Шуга. За песню, которая украла его у тебя. Это будет лучшая песня в мире, потому что она была спродюсирована тобой. Эта мысль возвращается, как нож, который поворачивают в ране — медленно, без спешки, чтобы было больнее. И ты вдруг тоскуешь по тем временам, когда могла плакать только в душе. Когда боль ещё умещалась в пределах закрытых дверей.