Прошлое.

Детство.. Про тех, кто вместе с детства, часто говорят, что они будут вечность вместе. Будут связаны воспоминаниями, секретами, общими отвращениями и предпочтениями. Связаны общим взрослением и тем, что появлялось со временем, скреплясь словно корни двух рядом стоящих деревьев, что срастаются вместе из маленьких саженцев, в одно огромное. И если их разделить, то они продолжат жить, но это будет страдание, болезненное и невыносимое, с долгим восстановлением. А кто то, может и не пережить. И люди и растения имеют много схожего, одну сущность, одно истинное, и в этой ассоциацией они похожи больше всего. Детство.. Беззаботное, беспроблемное, где тебе ничего не угрожает. Там, где ты помнишь урывками, не осознаешь времени и наслаждаешься настоящим. Где мечтаешь поскорее вырасти и думаешь, что таким маленьким будешь всегда. Сидя на стуле не касаешься ногами пола, держа взрослого за руку, своей маленькой ладошкой можешь обхватить лишь палец, а сам взрослый кажется скалой, огромной, непокоримой, а сама скала границей мира. Из детства люди помнят лишь мгновения, урывки событий. Но что то помнится чересчур хорошо. Что то хочется помнить. Что то боишься забыть, и именно это забываешь. У Бьерга было такое воспоминание. Сейчас, оно не столь ценно, чтобы его хранить, чтобы печься о его сохранности в памяти, но все равно, каждый раз, когда он забывает отрывок из него, то ощущает физические страх и отчаяние. Чувствует их телом, как вспирает дыхание, как бьется сердце, а пустота заполняет душу и тело. И лишь со временем осознает, что это бессмысленно, что страх из-за которого он его хранил, прошел, и печься так не стоит. Но он все равно боится. "Безграничное поле, совсем маленькое на деле, но не имеющее обьятных границ. Хотя может ему так кажется, просто потому что он смотрит не на него? Они двигаются совсем медленно, стараясь как можно меньше мять зрелую землянику. В голове он чувствует мысль, что люди из ближайших поселений придут собирать ее. Это их единственный прокорм. Но тогда он об этом не думал. Осознает лишь сейчас. Тогда и взгляд и мысли устремленны лишь на одно. Вейно. Он шел впереди, сохраняя эту границу скорости и указывая путь. За все время он ни разу не повернулся, ни разу не измолвил слова. Всегда разговорчивый, всегда веселый, он шел впереди и ни разу не обернулся. Но держал Бьерга за руку и в этом действии чувствовался контраст. Все спокойно, замерло, словно время остановилось и давало наслаждаться моментом. Словно любая невзгода окончена и это осознание безмятежного и вечного, что идет уже позади Бьерга, и совсем скоро поглотит всех, позволяя окунуться в свои воды. Но Вейно держит иначе. Его нежные, всегда худощавые и дрожащие руки, держат ладонь Бьерга крепко. Хватка стальная, она не позволяет ослушаться, сойти на другую тропу. Она не позволяет думать об ином и смотреть на иное. И Бьерг не ослушивается. Не замечает границ поля, не чувствует безмятежного позади, видит лишь Вейно. Скользит глазами по чужым белесым волосам, по худощавому телу, по дрожащим у предплечьев рукам, что у кистей держат его ладонь стальной хваткой. На улице тепло, но чужие пальцы обжигающе ледяные. И во всех действиях чувствуется холод. Он ни разу не обернулся, ни разу не одарил даже взглядом или словом. И Меларен чувствует все. Они никогда об этом не говорили, но знают, что скрывать бессмысленно. Они могут понять настроение друг друга по иному вздоху, или слишком долгому взгляду. И сейчас Бьерг чувствует все. Чужое напряжение, каждый дрожащий вздох, каждую секунду, с которой чужая хватка становится все крепче. Словно Вейно боится, что в эту секунду Бьерг исчезнет. И он боялся. Бьерг тоже боялся. Чувствовал, что за ним движется не безмятежное, не вечное счастливое и спокойное, что окунет в теплые воды и унесет в бескрайнее блаженное. Это были ледяные воды Балтийского моря, что окунут в себя войной, разорвут вечные корни общего дерева, принесут разлуку и заставят потерять часть себя, являющейся другим. Оба знали, война грядет, и что еще не долго им осталось. Швеция слаба, Бьергу не вытерпеть, даже заручившись чьей-то поддержкой. Оба осознаю, оба знаю. Им вместе не долго осталось. И свидятся ли скоро, свидятся ли и вовсе, они не знали. И момент последней встречи был напряженным страданием. Бьерг смотрел на Вейно так, словно старался вписать себе на подкорку разума чужой образ, чтобы запомнить его и никогда не забыть. Чтобы запомнить холод чужих пальцев, отпечатать на нервной памяти чужие касания, запомнить этот день. Он хотел бы остановить время, хотел бы остаться в этом дне и месте навсегда. Чтобы навечно остаться в этом бескрайнем поле с ним. С единственным, кого считал частью себя, с единственным, кого забрал из прошлой жизни, хотя сейчас был всего лишь подростком. Они молоды, даже по детски юны, им дай Бог доходит 16 лет. И они не хотят терять то, что осталось от детства, то, что осталось от лучей жизни. Друг друга." И сейчас, спустя более чем 200 лет, Вейно опять с ним. Не в составе Великой Швеции, не в составе Российской империи, а сам. Но он рядом. Сейчас он может не бояться, что больше никогда его не увидит, ведь каждый день знает, когда произойдет их встреча. Сейчас он не боится его потерять. А точнее боится, но знает, что не потеряет. Но все равно, на тот век разлуки, на тот момент одиночного существования, его единственным сокровищем было то воспоминание. Те ледяные руки, то мнимое спокойствие, и последний день. Изо дня в день он вспоминал именно тот момент, ведь поглотил каждую клеточку того мгновения, цеплялся за каждый урывок так, словно действительно больше никогда его не встретит. Он боялся забыть чужого голоса, чужого облика и ледяные рук. Он боялся забыть Вейно. И сейчас, когда они уже навечно вместе, он все равно хранит это воспоминание на случай, если когда нибудь все таки его потеряет.