Зарисовка "Предел"

Тишина в зале Павшего Клёна была густой, вязкой, как свежая кровь. Воздух дрожал от подавленной энергии демона, сладковато-металлический запах которой щекотал ноздри Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ стоял на коленях. Не в позе рабского поклона, а как сломанная марионетка, чьи нити оборвались. Его обычно безупречные одежды были в беспорядке, на рукаве — тёмное, ещё влажное пятно. Но самое ужасное были его глаза. Широко открытые, полые, в них плескался чистый, немыслимый ужас. Он смотрел на Шэнь Цинцю, будто тот был последней соломинкой над пропастью, в которую он уже падал. «Шизун, я никогда не хотел, чтобы Шизун видел меня таким». Голос его был едва слышным шёпотом, обрывком голоса. Он звучал так юно, так беззащитно, что у Шэнь Цинцю сердце сжалось вопреки всему — вопреки знанию, кто стоит перед ним, вопреки памяти о Бездне, вопреки панели системы, которая молчала, нагло и предательски. «Я думал, что как только я научусь контролировать... я бы не стал... не должен выглядеть вот так...» Каждое слово было лезвием. Бинхэ не оправдывался. Он каялся. Он выставлял напоказ свою уродливую, демоническую суть и молил о... о чём? О пощаде? О прощении? О том, чтобы Шизун сделал вид, что не заметил? А внутри Шэнь Цинцю бушевал совершеннейший, оглушительный шторм из трёхбуквенных слов. Ёб твою мать, система! Где твоё «OOC предупреждение»?! Где твой дурацкий сюжетный флаг?! Он же тут на пол-ступеньки от нервного срыва, а я должен что, реплику каноничную выдавить?! «Встань, не причитай»?! Да он тут в лужу демонской крови грохнется, если я так скажу! И что это вообще за вид, а?! «Никогда не хотел, чтобы видели»! Ага, конечно! А кто тогда в прошлый раз демонический маркер на всю шею выставил, а?! Кто энергию так источал, что у белых пионов в саду лепестки осыпались?! Контролировать, блять, хотел! Контролировать — это не «не делать», это «не попадаться»! Идиот! Самый настоящий, влюблённый, истекающий могучей демонической силой идиот! «Шизун, пожалуйста... скажи что-нибудь...» Голос Бинхэ прервался. Он почти не дышал, замер в ожидании приговора. Его длинные ресницы были влажными. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. И самое отвратительное, самое непростительное — где-то в самой глубине, под слоями паники, ярости и раздражения, в Шэнь Цинцю копошилось что-то тёплое, липкое и абсолютно пошлое. «Я никогда не был так возбужден...» — прошептал бы он в иной жизни, в ином жанре. Абсолютно отвратительно. Этот вид — разбитый, виноватый, с тёмными прожилками у глаз, с дрожащей нижней губой. Этот запах опасности и слабости, смешавшийся в один пьянящий коктейль. Этот немой вопрос в глазах: «Ты теперь возненавидишь меня?» И это его, блять, возбуждало. Не как персонажа, а как человека. Это животное, примитивное понимание того, что самый страшный хищник в мире положил к его ногам своё горло и ждёт, что он с ним сделает. Эту власть. Этот ужасающий диссонанс между силой, способной уничтожить мир, и вот этой — дрожащей, нуждающейся преданностью. Ёб твою... ёб твою... ёб твою материнскую... НУ ВОТ КАК Я ДОЛЖЕН НА ЭТО РЕАГИРОВАТЬ?! Шэнь Цинцю сделал глубокий вдох. Веер в его руке, который он сжимал так, что бамбуковые пластинки вот-вот треснут, дрогнул. Он поднял его, медленно, закрывая нижнюю часть лица — свою последнюю крепость, свою маску. Глаза над алым шёлком веера были тёмными и нечитаемыми. — Бинхэ, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал непривычно тихо, почти мягко, вопреки всему внутреннему скрежету. — Встань. Ты... запачкал пол моего зала. Это не было прощением. Это не было отвержением. Это была отсрочка. Клочок нормальности, брошенный в пучину их общего безумия. И, возможно, единственное, что удержало Шэнь Цинцю от того, чтобы сделать что-то совершенно непоправимое — например, шагнуть вперёд и проверить, действительно ли у демонического императора такая же горячая кожа, как кажется. Ло Бинхэ вздрогнул, словно от удара. А затем, медленно, как будто каждое движение давалось с невероятным усилием, он поднял голову чуть выше. В его потухших глазах вспыхнула крошечная, дрожащая искра. Не надежда ещё. Но конец абсолютного отчаяния. Шизун заговорил. Этого пока было достаточно.