Подавители не понадобятся

      Лифт с мягким гулом понес его вверх. Кирилл прижал ко лбу холодную бутылку колы, но это не помогало. Внутри всё закипало. Словно кто-то влил в низ живота раскалённый сироп, который теперь медленно, неумолимо растекался по тазу, согревая, размягчая, готовя. Он чувствовал странную тяжесть, легкую ноющую пульсацию в самом сокровенном месте. «Не сейчас, — молился он про себя, впиваясь взглядом в цифры над дверью. — Только не у него. Не при нём».       Двери разъехались, и запах ударил его, как физическая сила. Альфийский, доминантный, знакомый — запах Марка. Смесь тёплого дерева, кожи и чего-то острого, вроде перца. Обычно Кирилл тайком вдыхал его, чувствуя себя в безопасности, как за каменной стеной. Сейчас этот запах сработал как спусковой крючок. Между его ног что-то горячее и влажное дрогнуло, и на бельё выступила первая, предательская капля. Он сглотнул ком, ощутив, как вся внутренняя поверхность бёдер стала скользкой.       Дверь открылась раньше, чем он успел постучать. — Кир, заходи… — Марк, высокий, широкоплечий, в растянутой футболке, замер. Его расслабленная улыбка исчезла в одно мгновение. Ноздри резко расширились, вбирая воздух. Альфа внутри него проснулась мгновенно, дико, без предупреждения. Его карие глаза потемнели, стали почти чёрными, когда они скользнули по сгорбленной фигуре друга, будто видя насквозь. — Чёрт возьми, — выдохнул он, и его голос стал ниже, грубее, полным животного понимания. — Да ты же в течке.       Слова обожгли Кирилла сильнее любого удара. Он вжал голову в плечи, пытаясь стать меньше, незаметнее, но это только заставило запах его собственного тела — сладкий, медово-горьковатый, невероятно концентрированный — подняться облаком вокруг него. Он чувствовал, как джоггеры набухают влагой, ткань прилипает к коже, становясь прозрачным, похабным намёком. — Чёрт, Кир, — Марк шагнул вперёд, но не для объятия. Он наклонился, и Кирилл почувствовал, как горячее альфийское дыхание обожгло его макушку. Марк нарочно сдерживал дыхание, стараясь не вдыхать прямо в лицо, и от этой сдержанности было в тысячу раз хуже. — Я же чувствую за версту. Почему молчал, идиот? Сидел бы дома, дрочил в подушку, пока не пройдёт. — Думал… пройдёт, — прошептал Кирилл, закрывая лицо руками. Голос срывался на визгливый, постыдный фальцет. — Или не оно ещё. Прости. Я… мне некуда больше. — Заткнись, — Марк бросил резко, но его большая, тёплая рука обхватила локоть Кирилла почти бережно. Он повёл его, как беспомощного, в гостиную. — Ничего. Щас всё устроим. Садись. Не дрыгайся.       Кирилл рухнул на диван, вжавшись в холодную кожу. Спазм прошёл от копчика до затылка, заставляя его выгнуться и тихо стонать. Из угла комнаты, из полумрака, на него уставились два не мигающих уголька. Граф. Мастиф. Не просто большая собака, а существо весом под центнер, с грудью как бочка и лапами с кулак Кирилла.       Пёс лежал, положив тяжёлую голову на передние лапы, но его уши были не расслаблены — они развёрнуты вперёд, раковины ловили каждый звук. Его широкий, влажный чёрный нос шевелился, беззвучно втягивая воздух. Он уже учуял. Учуял всё. — Я мчу в ночную, за подавителями, — Марк уже натягивал кроссовки, движения резкие, собранные. — Ближайшая в двух кварталах. Просиди тут, окей? И не паникуй. Всё норм. Граф! — Голос стал командным. Пёс мгновенно поднял голову, взгляд стал осмысленным и внимательным. — Охраняй. Чуешь? Охраняй.       Граф издал низкое, грудное «вуф», звук скорее понимания, чем повиновения. Марк кивнул, бросил последний взгляд на Кирилла — тот казался маленьким, раздавленным на огромном диване — и выскользнул за дверь. Тишина, густая и звенящая, обрушилась на комнату.       Сначала Кирилл просто пытался перестать чувствовать. Но это было невозможно. Каждая клеточка его омежьего тела кричала о своей функции. Матка, никогда не бывшая в тонусе, теперь ритмично, мягко сокращалась, выталкивая соки, приглашая, требуя заполнения. Сфинктер, тайная розетка, предназначенная для узкой альфийской связи, непроизвольно расслаблялся и сжимался, выдавая крошечные пузырьки воздуха вместе с едким, сладким запахом его готовности. Он елозил по дивану, и с каждым движением тёр воспалённый, набухший клитор о шов одежды, заставляя волны мучительного удовольствия биться в висках.       И тогда его нос, уже забитый собственным запахом, начал различать ноты в воздухе. Глубже, под сладостью его течки и острым альфийским шлейфом Марка, лежал другой аромат. Первобытный, как сырая земля и горячая кровь. Мускусный, тяжёлый, невероятно животный запах пса. Запах здоровой шерсти, слюны, мощной плоти и простой, лишённой условностей силы. Он был настолько доминантным в своей животной простоте, что запах Марка рядом с ним казался почти парфюмерной композицией.       Граф поднялся. Не спеша, с глубоким потягиванием, от которого хрустнули суставы и напряглись могущие мышцы под короткой шерстью агути. Он повернул к дивану свою львиную голову. Его глаза, тёмно-карие, почти чёрные, не выражали эмоций в человеческом понимании. Но в них читалось пристальное, заинтересованное внимание. Исследование. Инстинктивная оценка биологического сигнала, который испускало тело на диване. — Н-не подходи, — сдавленно прошипел Кирилл, отползая к спинке дивана. — Лежать. Марк приказал.       Пес проигнорировал звук. Его вела не команда, а химия. Он сделал несколько медленных, тяжёлых шагов. Его когти цокали по паркету. Он остановился у дивана, и его холодный, мокрый нос, работающий как гиперчувствительный радар, ткнулся Кириллу прямо в шею, в место, где пульсировала жилка. Тот вздрогнул всем телом. — Прекрати… — голос Кирилла стал тонким, истеричным.       Нос скользнул ниже. По ключице, задержался на груди, чуть ниже соска, заставив нежную кожу там покрыться мурашками. Потом пополз вниз по животу, к самой эпицентру запаха. Кирилл попытался сжать ноги, но мышцы брюшного пресса сами собой расслабились, позволив животу мягко выгнуться навстречу этому холодному, мокрому прикосновению. — Нет, не туда… — он забормотал, но его руки бессильно упали на диван.       Нос уткнулся ему прямо в пах. В самую выпуклость, где мокрая ткань уже откровенно лепилась к опухшим, готовым губам. И там, где должен был включиться инстинкт самосохранения, вспыхнуло нечто иное. Острый, режущий спазм наслаждения пронзил его от лобка до макушки. Кирилл всхлипнул, судорожно закусив губу. Его бёдра дёрнулись, подавшись вперёд, навстречу источнику этого невыносимого, животного возбуждения.       Что он делает? Он же пёс. У него… там всё по-другому. Боже, этот запах… он в голове. Он в моём мозгу. Он сильнее всего. Сильнее Марка. Он настоящий.

      Граф, почувствовав ответный сигнал — не только запах, но и движение, — издал глубокий, довольный гул в груди. Его язык, широкий, шершавый, как наждачная бумага, высунулся. Он лизнул. Один раз. Прямо по намокшей ткани, над самым чувствительным местом.       Эффект был мгновенным и сокрушительным. Кирилл вскрикнул — высоко, истерично. Его тело выгнулось дугой, пятки врезались в диван. Из него хлынула новая порция смазки, тёплой и обильной, пропитав ткань насквозь. Он видел перед глазами белые вспышки. Похоть, подавляемая и всепоглощающая, наконец пересилила стыд. Его пальцы, дрожа, поползли к поясу. — Не надо… — бормотал он, в то время как его пальцы сами расстегнули пуговицу, отодвинули молнию. — Остановись… я не могу…       Но он уже делал. Он сбросил джоггеры и трусы одним движением, отшвырнув их в сторону. Прохладный воздух комнаты обжёг его горячую, влажную кожу. Он лежал на спине, ноги раскинуты, грудь вздымалась частыми, прерывистыми рывками. Его омежье — розовое, опухшее, блестящее от собственных соков — было полностью открыто. А ниже, между ягодиц, скрывалось другое место — маленькое, тёмное, пульсирующее в такт сердцу и сейчас непроизвольно подмигивающее, выделяя каплю прозрачной жидкости.       Граф замер на секунду, его мозг обрабатывал визуальный сигнал, подтверждающий химический. Потом он снова двинулся вперёд. Его морда опустилась между бёдер Кирилла. Обнюхивание стало интенсивным, целенаправленным. Холодный нос тыкался в мягкие внутренние поверхности бёдер, заставляя мышцы там дёргаться. Потом он упёрся в самую щель.       Кирилл закричал, когда шершавый язык прошёлся по нему сверху вниз, от клитора к тому самому подмигивающему отверстию. Это было слишком грубо, слишком правильно. Его руки сами схватились за широкую голову пса, не отталкивая, а притягивая. — Да… вот так… — вырвалось у него хриплым, незнакомым голосом. — О, Господи… лижи… лижи там…       Язык работал, как поршень. Широкий, сильный, не знающий усталости. Он вскрывал его, размазывал соки, стимулировал каждую нервную точку. Кирилл бился в истерике наслаждения, слюна текла по его подбородку. Он чувствовал, как его внутренности сжимаются в тщетной попытке схватить что-то, чего не было. И тогда, сквозь туман похоти, он ощутил другое.       Между его ягодиц, скользких от его же соков и собачьей слюны, что-то твёрдое, упругое и невероятно горячее тыкалось, ища дорогу. Он знал, что это. Теоретически.       Красный, похожий на гриб, с выпирающей костяной шишкой у основания. Узел. Именно он не давал бывать случайным связям в собачьей стае. Именно он сейчас настойчиво, с глуповатой прямотой, упирался в его расслабленный, податливый сфинктер.       Паника, острая и чистая, на секунду пронзила хмель похоти. — Нет, — зашептал он, пытаясь отползти. — Туда не надо… не пролезет… не…       Граф оторвался от его промежности. Его глаза встретились с глазами Кирилла. В них не было злобы. Была лишь тупая, неотменимая целеустремлённость самца, нашедшего готовую самку. Он рыкнул, коротко и властно, и его передние лапы, мощные, как столбы, впились в диван по бокам от тела Кирилла, зажимая его. Вес, огромный и тяжёлый, придавил омегу, лишив возможности двигаться. Кирилл почувствовал горячее собачье дыхание на своём лице, запах мяса и слюны.       Задние лапы пса задвигались, нащупывая позицию. Тот самый горячий, твёрдый стержень снова нашел свою цель. Он давил. Сильнее. Кирилл зажмурился, готовясь к боли.       Первый тычок был грубым, пробным. Головка, крупная, тупая, с силой распирала напряжённое мышечное кольцо. Кирилл взвыл. Боль была острой, жгучей, ощутимой физически как разрыв. Его тело отчаянно сопротивлялось, мышцы таза сжались в спазме, пытаясь вытолкнуть незваного гостя. — Больно! Марк! — закричал он в пустоту, забыв обо всём.       Граф не остановился. Инстинкт говорил ему: сопротивление временное. Он рванул бёдрами вперёд с силой, сокрушающей человеческое сопротивление.       Звук, который издал Кирилл, был нечеловеческим. Что-то между визгом и хрипом. Воздух вылетел из лёгких. Внутри него что-то поддалось, растянулось с неприличным, мокрым звуком. Боль сменилась оглушительным ощущением наполненности. Не просто заполненности — распирания, раздвигания, занятия каждой щели. Он чувствовал каждую пульсацию, каждый изгиб, каждую прожилку на том, что теперь на две трети торчало из него. А снаружи, у самого основания, упиралась в его кожу та самая твёрдая, костяная шишка. Узел. Он ещё не вошёл. И от этого было одновременно страшно и… возбуждающе. — Вошёл… — прохрипел Кирилл, глаза закатились. — О, Боже… он внутри…       Пёс начал двигаться. Неглубоко поначалу, короткими, резкими тычками, приучая тело к своему размеру. Каждое движение заставляло внутренности Кирилла смещаться, растягиваться. Боль никуда не делась, но к ней теперь примешивалось что-то иное. Давление на простату, которую никогда так грубо не стимулировали. Давление на стенки, которые никогда не растягивались так сильно. Это было извращённое, неправильное удовольствие, но удовольствие. Его собственное предательское тело начало выделять ещё больше смазки, облегчая скольжение. — Д-давай… — прошипел он, и его руки обхватили могучие бока пса, пальцы впились в шерсть. — Еб… еби меня… да, вот так…       Его голос был хриплым, полным слюны и похоти. Он забыл, кто он, где он. Существовало только это: грубое дыхание над ним, цокот когтей по коже дивана, хлюпающие, влажные звуки соития, которые наполняли комнату, и это невероятное, распирающее чувство внутри.       Граф, почуяв полное подчинение, ускорился. Толчки стали длиннее, мощнее. Он зарычал, низко и глубоко, вцепившись зубами в подушку дивана рядом с головой Кирилла. С каждым движением узел у основания ударял о сжатое мышечное кольцо, пытаясь пройти. — У-узел… — стонал Кирилл, чувствуя, как его растягивают ещё больше. Это было почти болезненно, но и невыносимо эротично. Его собственный член, забытый и сморщенный от перевозбуждения, вдруг дрогнул, выдавая тонкую струйку. — Он хочет войти… завяжет меня…       Мысли путались, уступая место животным образам. Он был сукой. Его вязали. Это было правильно. — Свяжи… свяжи меня, — выдохнул он, совсем уже теряя рассудок. Он выгнулся навстречу, помогая, подставляясь под каждый толчок.       Граф издал короткий, победный лай и рванул вперёд с такой силой, что Кирилл съехал с дивана на пол. В этот момент узел, огромный и негнущийся, с силой прошёл сквозь последний мышечный барьер.       Кирилл не закричал. Он завизжал. Высоко, пронзительно, как животное. Боль была ослепительной, но тут же растворилась в волне абсолютной, тотальной связанности. Узел раздулся внутри, закупорив его. Он физически не мог вытолкнуть пса. Они были соединены. Намертво.       Пёс замер, его тело дрожало от напряжения. Кирилл чувствовал внутри себя мощные, учащённые пульсации. Это было начало. Он обхватил ногами собачьи бёдра, притягивая его ещё глубже, хотя дальше уже было некуда. — Кончай… — умолял он, рыдая, его лицо было мокрым от слёз и слюны. — Наполни меня… дай мне… пожалуйста…       Это была просьба омеги к самцу. Грубая, неприкрытая, лишённая всего человеческого.       Ритмичные толчки сменились серией коротких, судорожных рывков. Граф впился зубами в плечо Кирилла — не кусая до крови, а фиксируя, как положено при вязке. И внутри, прямо в самую глубину, взорвался жар.       Это было не похоже на человеческую эякуляцию. Это была густая, обжигающе горячая волна, которая заполняла его, переполняла, заставляя чувствовать каждый миллилитр. Он кричал, когда вторая, третья волна накатывали, растягивая его кишечник, заливая всё внутри. Его собственный оргазм нахлынул в ответ, спровоцированный этой животной разрядкой, — сухой, мучительный, выворачивающий, заставивший всё его тело биться в конвульсиях на полу.       Они лежали так, соединённые, несколько минут. Граф тяжело дышал, его могучие бока ходили ходуном. Кирилл лежал под ним, полностью опустошённый, его сознание медленно возвращалось, принося с собой ужас, стыд и непоправимое понимание случившегося.       Потом пёс начал осторожно двигаться, пытаясь высвободиться. Узел, всё ещё раздутый, причинял боль при попытке выйти. Кирилл стонал, плача, помогая ему, пока, наконец, с мягким, влажным хлюпом, связь не прервалась.       Последствия были мгновенными. Из него хлынул поток. Густой, белый, с примесью его собственных соков и крови. Он растёкся по его бёдрам, по дорогому ковру. Запах стоял удушающий — спермы, течки, пота, собаки.       И в этот момент, сквозь звон в ушах, он услышал ключ в замке.       Ужас придал ему силы. Он вскочил, поскользнувшись на собственных выделениях, схватил скомканную одежду и бросился в ванную. Дверь захлопнулась как раз в тот момент, когда в прихожей раздался голос Марка. — Кир? Как ты? Я вернулся! Привёз тебе таблеток и воды! — В душе! — выкрикнул Кирилл, его голос сорвался на визг. Он включал воду, ледяную, и сдирал с себя остатки одежды, глядя с отвращением на своё отражение в зеркале. Синяки от собачьих лап на бёдрах. Следы зубов на плече. Лицо, заплаканное и опухшее. И между ног… краснота, опухоль, и густая, белая жидкость, которая продолжала вытекать по его ногам. Он залез в душ, оттирая кожу мочалкой до боли, но запах спермы и пса въелся в поры, в нос, в сознание.       За дверью Марк смеялся. «Что тут у вас было, а? Граф ходит, как довольный, и весь какой-то… возбуждённый. И пахнет тут… сильно».       Кирилл прислонился лбом к холодной плитке, и его вырвало. Слабый, кислый поток смешался с водой и ушёл в слив.       Он вышел через двадцать минут, бледный как смерть, в найденных на вешалке спортивных штанах и футболке Марка, которые висели на нём мешком. Изнутри всё ещё сочилось, и он чувствовал каждое движение мышц, каждое напоминание о растяжении. — На, держи, — Марк протянул ему стакан воды и маленькую таблетку. Его взгляд был полон дружеского сочувствия. — Выпей. Быстренько всё угомонится внутри. Не переживай, бывает.       Кирилл молча взял таблетку, проглотил, чувствуя, как она прилипает к сухому горлу. Он не мог поднять глаза. — Спасибо, — прошептал он.       Он чувствовал на себе тяжёлый, спокойный взгляд. Граф лежал на своём лежаке. Потом он поднял голову, его тёмные глаза встретились с глазами Кирилла. Пёс медленно, очень выразительно, облизнул свою чёрную морду, словно смакуя остатки вкуса. Потом зевнул, показав ряд мощных зубов, и с довольным урчанием уложил голову на лапы, продолжая смотреть на омегу.       Внутри Кирилла всё сжалось. «Он никогда не должен узнать. Никогда.» — думал он, сжимая стакан так, что костяшки побелели. — «Но теперь… каждый раз, когда я буду чувствовать этот запах… каждый раз, когда он будет на меня смотреть…»       Его омежье тело, уже отравленное, обученное, слабо дрогнуло в ответ, сжимая пустоту внутри и выдавая ещё одну каплю на чистые, чужие штаны.       Цикл замкнулся. И пути назад не было.