Антидот

Следующие несколько дней были галлюцинаторным маревом. Моя комната в Вольтерре превратилась в склеп для трупа по имени Деметрий. Живым я был только в памяти — в скрипе её резиновых сапог по мокрой земле, в хрусте рассыпающейся глины под её лопаткой, в всплеске запаха, когда она нашла эти проклятые семена. И в прикосновении. Я мысленно возвращался к нему снова и снова, как к ожогу, который одновременно мучает и гипнотизирует. Каждый нерв, каждая частица моей вампирской плоти, лишённой нормальной чувствительности, казалось, сохранили этот отпечаток: тепло, шероховатость от засохшей земли, живая пульсация крови прямо под кожей. И запах, усиленный адреналином восторга, ставший огненно-сладким, почти пьянящим. Мой разум был болен. Он лихорадочно просчитывал вероятности: когда она позвонит? Позвонит ли вообще? Может, её насторожил мой странный вид, моя дрожь? Мысли метались, и все они вели к одному — к необходимости снова оказаться рядом. И вот, когда я стоял в самой высокой точке замка, вглядываясь вдаль, будто мог силой воли разглядеть свет в её окне, зазвонил мобильный телефон. Вибрация устройства в моей руке была ничтожной, но я вздрогнул, будто от удара током. Её голос в трубке был как глоток воды в пустыне. Тёплый, живой, с лёгкой усталостью, но пронизанный тем же воодушевлением. — Дэмиен, привет! Это Лира. Я… я хотела поблагодарить вас ещё раз. И… — она сделала небольшую паузу, и я, затаив дыхание, услышал лёгкое смущение. — Я подумала, может, вы не против зайти на ужин? В знак благодарности. Я уже кое-что приготовила… и хотела бы показать вам предварительные результаты по семенам. Мир замер. Ветер перестал шуметь, звёзды перестали мигать. Мысль о том, чтобы сидеть с ней за одним столом, в её пространстве, где каждый уголок будет пропитан её сущностью, была одновременно ослепительным блаженством и ужасающей перспективой. Что, если я не выдержу? Что, если запах её приготовленной еды, её дома, её близости в замкнутом пространстве сведёт с ума окончательно? Что, если я сорвусь? Но отказаться? Отказаться от этого приглашения? Это было бы равносильно отрезанию собственной руки. Невозможно. — Я… буду счастлив, — прозвучал мой голос, и он был таким тихим, почти благоговейным, что я сам себя не узнал. — Когда? Мы договорились на завтрашний вечер. Оставшееся время было чистой агонией. Я не находил себе места, внушал себе, что буду каменной глыбой. Что не дрогну. Что не позволю этому… этому недугу взять верх. Я репетировал улыбки перед зеркалом — лёгкие, сдержанные, человеческие. Тренировал дыхание, хотя оно было для меня ненужным ритуалом. И вот я стою у её двери. В её окнах горит тёплый, жёлтый свет, так непохожий на холодное мерцание факелов в Вольтерре. Сквозь стекло доносится тихая музыка — что-то акустическое, мелодичное. И аромат. Он просачивался сквозь дерево и камень, обволакивал меня, как тёплое одеяло. Но это был не просто её запах. Он был смешан с дымком запекающихся овощей, со свежеиспечённым хлебом, с травами — розмарином, тимьяном. Это была симфония домашнего очага, жизни, уюта. Для меня, существа из камня и вечной ночи, это было одновременно притяжением невероятной силы и чем-то глубоко чуждым, почти болезненным. Как если бы призраку предложили сесть за пиршественный стол живых. Я поднял руку и постучал. Звук был таким хрупким в этом потоке запаха и звуков. Дверь открылась. Лира стояла на пороге, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Она была не в рабочих штанах, а в простом платье из мягкой ткани, цвета тёплой охры. Волосы были распущены, обрамляя лицо мягкими волнами. На щеках играл румянец — от плиты, наверное. И она улыбалась. Искренне, широко. — Дэмиен! Входите, прошу. — Она отступила, пропуская меня внутрь. И я пересёк порог. Её дух витал в каждом уголке, но теперь он был смешан с ароматами её труда, её творчества на кухне. Это была не просто аура — это была атмосфера. Тяжёлая, тёплая, густая. Мне потребовалась вся моя воля, чтобы не закрыть глаза и не начать вдыхать его полной грудью, замерев на месте. — Что-то не так? — её голос прозвучал рядом, полный заботы. Я заставил себя улыбнуться, надеясь, что это не выглядит как оскал. — Всё прекрасно. Просто… у вас очень уютно. И пахнет потрясающе. — О, это всего лишь овощная запеканка и хлеб, — смущённо махнула она рукой, но была явно польщена. — Проходите на кухню. Там и поесть удобнее, и я могу показать вам кое-что. Я последовал за ней, и каждый шаг был испытанием. Я видел линию её шеи, открытую платьем, и мои клыки ныли не от голода, а от дикого желания прикоснуться к тому месту, где пульсировала жизнь, чтобы почувствовать её тепло и этот аромат в его источнике. Кухня была небольшая, залитая светом. На столе стояли тарелки, свеча в простом подсвечнике, и рядом — блюдо с той самой запеканкой, от которой шёл сокрушительный, аппетитный для любого смертного пар. Для меня это был просто ещё один слой в океане её запаха, терпкий и дымный. И тут она подошла к подоконнику и показала на несколько маленьких горшочков с землёй. — Смотрите. Я рискнула посадить два семечка. Под специальные лампы. И… — она замерла, и в её голосе прозвучало благоговение. — Кажется, один из них проклюнулся. Я подошёл, стараясь не дышать слишком явно. В одном из горшков из земли торчал крошечный, бледно-зелёный росток, не больше ногтя. Ничего особенного, но для неё это было чудом. И её лицо, освещённое радостью открытия, было прекраснее любого цветка. — Это невероятно, — прошептал я, и в моём голосе была неподдельная хрипота. Не из-за ростка, из-за неё. Из-за того, как её счастье меняло её запах, делая его светлым, прозрачным, как весенний воздух после грозы. — Садитесь, садитесь! — она потянула меня за рукав к столу, и это мимолётное прикосновение снова обожгло. — Ешьте, пока горячее. А я расскажу, что удалось выяснить из текстов. Я сел. Передо мной стояла тарелка с едой — субстанцией, которую моё тело не могло переварить. Я взял вилку, механически ковырнул кусочек. Действовал на автопилоте, пока она говорила, жестикулировала, её глаза горели. Я кивал, вставлял редкие реплики, но весь я был поглощён другим. Я сидел в её логове. Дышал её воздухом. На меня лился её свет из лампы над столом. И она, такая живая, такая увлечённая, сидела в сантиметрах от меня. Её запах, смешанный с запахом еды и свечного воска, был таким плотным, что я почти чувствовал его вкус на языке. Тяга в груди превратилась в сплошную, горячую дрожь. Мне хотелось выть. Хотелось вскочить, опрокинуть стол и просто вдохнуть, поглотить всё это, вобрать в себя этот вечер, этот миг, эту невозможную близость. Но я сидел. Сжимая вилку в пальцах так, что металл тихо скрипел. Улыбался, кивал. И внутри меня бушевала буря из восторга, отчаяния и всепоглощающей, безумной жажды продлить этот миг. Жажды, которая не имела ничего общего с кровью, но была в тысячу раз мучительнее. Свеча на столе догорала, отбрасывая пляшущие тени на её лицо, на внезапно смущённые, опущенные ресницы. Запах в комнате изменился. Острая нота радости от находки растворилась, уступив место чему-то более глубокому, тёплому и… уязвимому. — Мой прадед, — она начала тихо, не глядя на меня, водя пальцем по ободку своего бокала с вином (я лишь делал вид, что пригубливаю). — Он был не просто травником. Он был… странным. Говорил с растениями. Утверждал, что чувствует боль земли. Каждое её слово падало в тишину, как камень в чёрный пруд, и волны от них расходились по моему существу. — Я всегда чувствовала себя иной. Места, которые меня притягивали… кладбища, старые руины, тенистые овраги… они пугали других. А мне там было спокойно. Как будто я… часть этого. В её глазах стояли слёзы не от горя, от одиночества. Она доверяла это мне. «Дэмиену». Человеку, который якобы разделяет её интерес к тайнам земли. Во мне что-то надломилось. Её уязвимость была оружием, против которого у меня не было защиты. Оно ранило не плоть, а ту самую пустоту внутри, которую её запах так отчаянно пытался заполнить. Я видел перед собой не цель. Не загадку. Я видел девушку, которая выросла с чувством изгоя, которая нашла отдушину в земле и тишине, которая сейчас, опьянённая вином и неожиданной близостью, рискнула обнажить свою самую странную, самую болезненную часть. И она смотрела на меня, ожидая не научной дискуссии, а понимания. Хотя бы тени его. Тяга, всепоглощающая физическая потребность в её запахе, никуда не делась. Она горела в груди прежним огнём. Но теперь в этот огонь подбросили новое топливо — щемящую, острую жалость. И нечто большее. Стремление… утешить. Прикрыть собой этот внезапно обнажённый нерв. Моя рука, всё ещё сжимавшая вилку, разжалась. Я медленно, будто двигаясь сквозь густую смолу, положил её на стол. — Ты не одна, — прошептал я, и мой голос прозвучал низко, глухо, с той самой хрипотцей, которую я обычно подавлял. В нём была тяжесть веков, которые я прожил в тени. Искренность, которой я не планировал. Она вздрогнула, услышав эту перемену. Её глаза расширились. — Мы все… странные по-своему, — продолжил я, глядя не на неё, а на пламя свечи, в котором сейчас было легче найти слова. — Есть вещи, которые мы носим в себе, как носят шрам или редкий дар. Они отделяют нас от других. Заставляют чувствовать одиночество даже в толпе. — Я делал паузы, подбирая человеческие слова для нечеловеческого опыта. — Твои места… тени, тишина, память камней… они не пугают. Они помнят. И кто-то, кто чувствует жизнь так же глубоко, как ты… они неизбежно будут чувствовать и эту память. Это не проклятие, Лира. Это глубина. Которую не каждый способен вынести. Я посмотрел на неё. Слёзы теперь катились по её щекам беззвучно, оставляя влажные тропинки. Но в её взгляде не было страха. Было изумление и облегчение. Кто-то понял. Не отмахнулся, не испугался. — А ваш… ваш дар, Дэмиен? — тихо спросила она. — Что отделяет вас? Вопрос повис в воздухе. Мой дар. Быть хищником. Быть вечным. Быть пустотой, которая жаждет её полноты. Я не мог сказать этого. Но я мог сказать правду, спрятанную в полулжи. — Я вижу то, что другие предпочитают не замечать, — сказал я, и каждое слово было похоже на вытащенное из груди лезвие. — Тёмные узоры мира. Его скрытые механизмы. Иногда… иногда я чувствую себя не участником жизни, а её… вечным наблюдателем, стоящим за стеклом. И это стекло… его невозможно разбить. Оно создаёт тишину. Такую тишину, что можно сойти с ума. Я говорил о своей не-жизни. О вечности, которая есть проклятие. О холодном наблюдении. И это была самая честная исповедь, которую я произносил за последние пятьсот лет. Она протянула руку через стол. Медленно, нерешительно. Её пальцы коснулись моей руки, лежащей рядом с вилкой. Прикосновение было электрическим, но на этот раз шок был не только от её тепла и запаха. Он был от сострадания, которое исходило от неё. Она не отшатнулась от моей «тьмы». Она коснулась её. — Стекло бывает разным, — прошептала она. — Иногда оно просто очень толстое. Но… оно может пропускать свет. И тепло. Её пальцы лежали на моей мёртвой коже, и эта несовместимость была самой болезненной и самой прекрасной вещью на свете. Моя тяга к её запаху в этот момент переплавилась во что-то невыразимо более сложное. Я хотел не просто вдыхать. Я хотел… заслужить это прикосновение. Заслужить доверие, которое светилось в её влажных глазах. Внутри меня бушевала буря. Деметрий Вольтури, безжалостный исполнитель, сидел за столом смертной, позволяя ей касаться его, слушая её исповедь и отвечая своей. Это было предательством всего, чем я был. И в то же время это чувствовалось как первая по-настоящему правильная вещь за все мои бесконечные годы. Я перевернул ладонь, не сжимая её руку, просто позволив ей лежать на моей. Жест благодарности. — Спасибо, — сказал я, и это слово имело вес целой вселенной. Она улыбнулась сквозь слёзы. Уходя этой ночью, я нёс в себе не триумф охотника, приблизившегося к добыче. Я нёс груз новой, всепоглощающей ответственности. И осознание, что если Аро сейчас прикажет устранить её, я, Деметрий Вольтури, скорее обращу своё лезвие против своего господина, чем позволю коснуться этого хрупкого, доверчивого света, который только что коснулся моей тьмы.

***

После той ночи ужина мир раскололся на две неравные части. Была Вольтерра — холодная, резонирующая пустота, где каждый звук отдавался ледяным эхом в моей грудной клетке. И был её мир — тёплый, густой, наполненный шумом жизни, который я слышал теперь не ушами, а той самой ноющей пустотой внутри. Тяга перестала быть просто физическим влечением, она стала метрономом моего существования. Его тиканье отмеряло часы до следующей возможности увидеть её. Мне уже не хватало запаха, застрявшего в памяти. Мне нужен был его постоянный приток, как больному нужен морфий. Без него я начинал ощущать не слабость, а нечто худшее — полную, обессмысливающую статичность. Я мог часами стоять неподвижно в своей комнате, и время не просто текло — оно гнило, превращаясь в безвкусную, тленную массу. Я ловил себя на том, что принюхиваюсь к собственным рукавам, к воротнику плаща, пытаясь найти зацепившиеся молекулы её аромата. Но находил лишь слабый, выцветший призрак, который лишь дразнил, углубляя голод. Поэтому я начал приходить чаще. Сначала под предлогом — принести ещё одну выдержку из «архивов» о Rosa Somniorum. Потом — просто «оказаться рядом» и зайти, сказать пару слов о погоде, спросить о ростке. Каждый визит был тщательно продуманным спектаклем и одновременно актом самоистязания. И я начал замечать изменения в ней. Раньше её настороженность была щитом, теперь он дал трещины. В её глазах, когда она видела меня, всё реже мелькала прежняя осторожность, появилось смущение. Лёгкий, едва заметный румянец, поднимавшийся к щекам, когда я задерживал взгляд на секунду дольше, чем следовало. Она чаще отводила глаза, поправляя несуществующую прядь волос, перебирая что-нибудь на столе — кисточку, книгу, горшочек. Однажды я застал её за поливкой того самого ростка. Она стояла на коленях у подоконника, сосредоточенная, губы её были слегка приоткрыты в беззвучном разговоре с растением. Солнечный луч падал ей на шею, и я увидел, как пульсирует жилка под тонкой кожей. Желание приблизиться, коснуться этого места губами, чтобы почувствовать эту жизнь, эту теплоту, было таким острым, что я запнулся. Она обернулась, услышав мой шаг. И увидела выражение моего лица — я не успел скрыть голое, неконтролируемое обожание хищника, заворожённого своим невозможным сокровищем. Её глаза расширились, румянец вспыхнул на щеках ярким маком. Она опустила взгляд, быстро встала, отряхивая колени. — Дэмиен! Я не слышала, как вы вошли. — Простите, — мой голос был хриплым. — Вы были так поглощены. Это… прекрасно. Последнее слово сорвалось само. Прекрасно растение? Или она в луче света? Лира ничего не ответила, лишь кивнула, и смущение сгустилось вокруг неё почти осязаемо. Это было замешательство и что-то, что заставляло её украдкой бросать на меня взгляды, когда она думала, что я не вижу. Её запах в эти моменты менялся. К привычным нотам мёда и земли добавлялся новый аккорд — лёгкий, трепетный, похожий на запах нагретого на солнце персика, сладкий и чуть пьянящий. Это был запах смущённого интереса. И для меня он был сильнейшим наркотиком из всех. Каждый такой миг, каждый румянец, каждый украдкой брошенный взгляд подливал масла в огонь моей одержимости. Искра надежды, тёмной и безумной, начинала тлеть в моей каменной груди. А что, если… Что если эта тяга не односторонняя? Что если её смущение — не просто реакция на странность «Дэмиена», а ответное колебание струны? Мысль была опасной для неё, для меня, для всего порядка вещей. Но я уже не мог думать о порядке, думал только о следующей дозе её присутствия, о следующей возможности уловить этот новый, пьянящий оттенок в её аромате. И однажды, стоя в её гостиной, глядя, как она склонилась над книгой и солнечный свет золотит ресницы, я не выдержал. Слова вырвались прежде, чем разум успел их отфильтровать, продиктованные не стратегией, а той самой ненасытной, болезненной жаждой. — Лира, — сказал я, и в моём голосе прозвучала непривычная мягкость, почти нежность, от которой я сам внутренне содрогнулся. — Завтра… в ботаническом саду на окраине города говорят, расцвела редкая ночная орхидея. Ophrys lunaria. Цветёт один вечер. Я… я мог бы сопроводить вас. Если вы хотите. Я предложил ей свидание. Она подняла на меня глаза. Книга в её руках слегка дрогнула. Смущение на её лице расцвело пышным цветом, окрасив шею и уши. Она молчала так долго, что я почувствовал, как ледяные щупальца паники начали сжимать мне горло. Я переступил черту. Испортил всё. Но потом её губы дрогнули. Она опустила взгляд на книгу, потом снова подняла на меня. И в её карих глазах, среди смятения, я увидел любопытство. И согласие. — Ophrys lunaria… — прошептала она, как будто пробуя название на вкус. — Да. Я… я хотела бы её увидеть. Спасибо за приглашение, Дэмиен. Её запах снова изменился — смущение смешалось с предвкушением, создавая сложный, опьяняющий букет. Я кивнул, не доверяя голосу, боясь, что из моей груди вырвется нечеловеческий рёв триумфа. Я договорился о времени и, едва сдерживая неестественную скорость, вышел на улицу.

***

Ботанический сад был зелёным кошмаром. Каждая ароматическая волна от цветущих растений ударяла по моим чувствам, но все они были лишь белым шумом, на фоне которого сиял один-единственный, невыносимо яркий сигнал — она. Каждый её вздох, каждый жест, каждый поворот головы выпускал в воздух новые грани её сущности, и я плыл в этом море, как утопающий, цепляющийся за обломки собственного рассудка. В ресторане, куда я пригласил её после, было ещё хуже. Тесное пространство, запахи еды, вина, человеческих тел — всё это давило, но она сидела напротив, и её запах был маяком, пробивающимся сквозь эту смесь. Она пила вино, её щёки порозовели, глаза заблестели. Её смех стал громче, жесты — размашистее. Она рассказывала о чём-то, и я кивал, ловя каждое слово, но главным был аромат опьянения. Вино смешалось с её естественной сладостью, сделало её запах более глубоким, дымным, пряным. И вот мы вышли на улицу. Небо, до этого ясное, разверзлось без предупреждения. Холодный, пронизывающий ливень обрушился на нас за секунду. Она вскрикнула от неожиданности, и этот звук, полный детской досады, пронзил меня острее любого клинка. Инстинкт двинул моё тело прежде мысли. В одно мгновение я снял пиджак и набросил ей на голову и плечи, создавая жалкий навес от потока. Но это приблизило её. Она, смеясь и дрожа, инстинктивно прижалась ко мне, ища защиты от холода и воды. Через тонкую ткань её платья и моей рубашки я чувствовал всё. Тепло, исходящее от неё, было как пламя в ледяной пустыне. Её запах, усиленный теплом тела, влажностью дождя и испарениями вина, проник внутрь. Каждая пора моей мёртвой кожи, казалось, впитывала его. Он ударил в мозг, отключив все высшие функции. Осталось только базовое, первобытное восприятие. Я замер, превратившись в статую, в каменный столб, на который опёрлась она. Мои мускулы окаменели от нечеловеческого напряжения. Каждая клетка кричала, требовала обнять её, прижать ещё сильнее, вдохнуть эту смесь кожи, вина и дождя прямо у её шеи, слиться с этим теплом и запахом воедино. В паху зажглась тупая, мощная волна возбуждения, не имеющая ничего общего с человеческим вожделением. Это была потребность хищника присвоить, сделать эту дивную, тёплую, пахнущую жизнью сущность частью своей вечной тьмы. Она смеялась, цепляясь за мою рубашку мокрыми пальцами, её дыхание было частым и тёплым у меня под подбородком. — Мы промокнем до нитки! Бежим! Она потянула меня за собой, и я послушно зашагал, как робот, единственной целью которого было сохранять этот контакт, этот источник всепоглощающего сенсорного перегруза. Дождь хлестал по нам, но я его почти не чувствовал. Добежав до её порога, мы остановились, оба тяжело дыша. Она была вся мокрая, волосы прилипли к щекам и шее, платье обрисовало каждую линию тела. Она скинула мой промокший пиджак и, всё ещё смеясь, подняла на меня сияющее, запрокинутое лицо. — Спасибо, Дэмиен. За вечер. И за… защиту от потопа. Её глаза блестели. От дождя, от вина, от эмоций. В них не было ни страха, ни смущения. Была открытость. Я стоял, всё ещё охваченный внутренней бурей, едва способный выдавить что-то в ответ. Я должен был попрощаться. Уйти, пока не случилось чего-то непоправимого. Пока я не… Она поднялась на цыпочки. Её губы, тёплые, влажные, с едва уловимым вкусом красного вина и её собственной, невероятной сладости, коснулись моих. Это было вторжение рая в ад. Это был взрыв. Все те сдерживаемые, дикие, хаотичные ощущения сфокусировались в одной точке соприкосновения. Её губы были живыми, податливыми, они двигались против моих окаменевших, холодных губ с нежностью и любопытством. И у меня снесло крышу. Всё, что я сдерживал все эти недели вырвалось наружу единым сокрушительным цунами. Рассудок испарился. Остался только дикий, всепоглощающий, болезненный экстаз. Мои руки, до этого висевшие как плети, сами собой обвили её, прижали её мокрое тело к моему с силой, от которой она тихо ахнула, но не оттолкнула. Я впился в её поцелуй, отвечая уже не с осторожностью «Дэмиена», а с яростью и жадностью тысячелетнего голода, нашедшего наконец свою пищу. Но это была не пища для желудка. Это была пища для души, которой у меня не было, и потому голод был в тысячу раз острее. Её аромат теперь был внутри меня. На моих губах. В моём дыхании. Я чувствовал его каждой частицей. И вместе с ним пришло осознание: нужда. Острая, физическая, невыносимая нужда слиться с ней, стать одним целым, впустить её свет в свою тьму, даже если он сожжёт меня дотла. Всё мое существо рвалось к ней с силой притяжения чёрной дыры. Поцелуй длился вечность и мгновение. Она оторвалась первой, дыхание её было прерывистым, глаза огромными, полными изумления от той страсти, что вырвалась из меня. — Дэмиен… — прошептала она, и её голос звучал хрипло. А затем снова потянулась к моим губам. Это было всё, что мне было нужно. Разрешение. Сдавание укреплений. Мои губы устремились вниз, по линии мокрой щеки, к углу её челюсти. Лира вздрогнула, но не отстранилась. Её голова сама запрокинулась, открывая длинную, изящную линию шеи. Этот жест доверия, стал последней каплей. Я прижался губами к её коже у ключицы. Она была горячей, солёной от дождя. Я слышал громкий, частый стук её сердца прямо под тонким слоем плоти. Его ритм врезался в моё собственное небытие, как барабанная дробь, зовущая на пир. И тогда она застонала. Тихий, сдавленный, абсолютно непроизвольный звук, рождённый где-то глубоко в её горле. Всё её тело прижалось ко мне крепче, мягче, отдаваясь. Я почувствовал, как изменилась её поза, как напряжение в её спине сменилось гибкой податливостью. И в этот миг я ощутил жар, концентрированный, влажный, пульсирующий жар, исходящий от самого сокровенного места её тела, прижатого к моему бедру. Это был запах, обретший плоть. Запах желания, чистого, человеческого, животного. Он ударил в меня, как молот, сбив последние остатки разума. Всё сконцентрировалось на этой точке. На безумной, всепоглощающей нужде вкусить сам источник этой жизни, этого аромата, этой невыносимой, прекрасной жары. «Только попробую,» — пронеслась в оглушённом сознании последняя связная мысль. Обещание самому себе. Одну каплю, только чтобы знать. Я открыл рот, ощутил тонкую, нежную кожу на своих клыках, которые уже обнажились сами собой, заточенные веками для этого момента. Я почувствовал сопротивление и затем лёгкий, едва слышный хруст. Это было не похоже ни на что. Ни на одну выпитую каплю крови за всю мою вечность. Это был не вкус. Это было всеобъемлющее чувство. Как если бы всё моё мёртвое, холодное существо внезапно погрузили в океан живой, раскалённой энергии. Первая капли её крови коснулась моего языка, и по мне прокатилась волна такого экстаза, такого абсолютного, слепого блаженства, что у меня потемнело в глазах. Это был оргазм души, которой у меня не было. Это было слияние. Поглощение света. Я пил, и каждая клетка моего тела пела, ликовала, требовала больше. Я чувствовал, как от этого первого, единственного глотка всё моё существо натягивается, как тетива. Где-то в глубине, в самой сердцевине моей вампирской физиологии, что-то дремлющее, неиспользуемое веками, проснулось с рёвом. Волна наслаждения сконцентрировалась там, превращаясь в нестерпимое, пульсирующее напряжение. Я был на грани. Ещё мгновение, ещё капля –— и произойдёт нечто… Физиологический выброс энергии, который не имел ничего общего с человеческим, но был столь же властным и неотвратимым. И тогда пришла боль. Она выросла изнутри, из самого эпицентра того блаженства, как будто выпитый мною свет внезапно обернулся жидким огнём. Он не горел. Он растворял. Резко, яростно, как вспышка белого фосфора, боль рванулась от желудка по всем моим сосудам, по каждой нити вампирской сущности. Она была в тысячу раз острее и глубже, чем память об обращении. Я закричал. Звук вырвался из моей групи, хриплый, полный неподдельного ужаса, и я отшвырнул её от себя с силой, которую уже не мог контролировать. Лира отлетела, ударившись о дверь, и сползла на землю, глаза остекленевшие от шока, рука прижата к шее, откуда сочилась алая струйка. Я же стоял, согнувшись пополам, хватая ртом пустой, ядовитый для меня теперь воздух. Боль не утихала, она нарастала, становясь всеобъемлющей. Казалось, моя плоть изнутри поедает сама себя. Невероятная слабость накатила на меня, как чёрная, тяжёлая волна. Мои колени подкосились. Руки, ещё мгновение назад сжимавшие собственное горло с силой стали, разжались. Я услышал, как будто из-под толстого слоя ваты, свой собственный хрип: — Лира… И чернота поглотила меня без вспышки, без борьбы.

***

Сначала я почувствовал холод. Настоящий, физический холод, от которого стынут мышцы и хочется сжаться в комок. Я не чувствовал холода веками. Потом невыносимую тяжесть собственного тела. Каждая кость, каждый мускул казались налитыми свинцом. Я лежал на чём-то твердом и мокром — на тротуаре у её порога. Я открыл глаза, и мир предстал передо мной плоским, лишённым глубины. Ночное небо было просто тёмным, а не бархатной бездной, усеянной миллиардами отдельных, кристально ясных звезд. Фонарь через дорогу был просто источником размытого жёлтого света, а не скульптурой из лучей и теней. Лира сидела на корточках рядом со мной, накинув на плечи мой промокший пиджак. Её лицо было мёртвенно-бледным, под глазами — синяки от усталости и шока. В одной руке она сжимала скомканный платок, прижатый к её собственной шее. В другой — мой мобильный телефон, как бесполезный талисман. Её глаза, огромные и полные немого ужаса, были прикованы ко мне. — Дэмиен? — её голос был хриплым. — Боже, Дэмиен, что с тобой? Ты… ты просто рухнул. Ты жив? Она протянула ко мне дрожащую руку, но не решалась прикоснуться. Как к чему-то хрупкому, опасному, непонятному. Я попытался подняться, просто оторвать голову от мокрого камня, и это потребовало усилия. Настоящего, мучительного усилия слабых мышц. Со стоном, который вырвался из моего собственного, внезапно хриплого и слабого горла, я откинулся на локоть. И тогда я увидел свою руку. Она лежала на тротуаре, бледная, с синими прожилками вен у запястья. Человеческая рука. Я сжал пальцы в кулак. Кости затрещали по-человечески слабо. — Что… что ты со мной сделала? — прошептал я, и мой голос звучал хрупким. Она покачала головой, и по её щекам покатились слёзы. — Я не знаю! Ты… ты укусил меня. И потом просто… отключился. Как будто тебя выключили. Ты не дышал. Сердце не билось. Я думала… я думала, ты умер. Не дышал. Сердце не билось. Для меня это было нормой, но она, человек, восприняла это как смерть. А теперь… теперь я лежал здесь, и моя грудь поднималась и опускалась в быстром, паническом ритме. Я дышал. Сам. Бессознательно. Потребность в воздухе жгла лёгкие. Я слышал глухой, учащенный стук в собственной груди. Сердце. Оно билось. Дико, хаотично. Паника, острая и животная, скрутила мне желудок. Я оттолкнулся от земли, пытаясь встать, и мир закружился. Голова гудела. Мутило. Меня тошнило. От шока, от слабости, от этого чудовищного, нового набора ощущений. — Не двигайся! — она вскрикнула, наконец решившись положить ладонь мне на грудь, чтобы удержать. Ее прикосновение было просто тёплым. Никакого электрического разряда, никакого взрыва запаха. Просто тепло чужой руки. — Ты слаб. Я вызываю скорую. — Нет! — рывок был инстинктивным. Голос сорвался на крик. Никаких врачей. Никаких людей. Никакого света больниц… И в этот момент первые, жидкие, бледные лучи рассвета пробились сквозь разрывы в тучах. Длинная полоса холодного, серого света упала на улицу и поползла ко мне. Я замер. Свет коснулся моей руки, лежавшей на тротуаре. Никакого привычного сияния и покалывания. Только слабое, физическое тепло, пробивающееся сквозь мокрую ткань рубашки. Я поднял руку, подставив тыльную сторону ладони прямо под луч. Кожа оставалась просто кожей. Бледной, влажной, но… обычной. Я поднял глаза на восток, где небо светлело полосой свинца и розового золота. Слабость. Дыхание. Сердцебиение. Тошнота. Холод. И солнце, которое не жжёт. Мысль, дикая, невозможная, чудовищная, родилась в остывающих глубинах моего разума и поползла наверх, как черная, ядовитая змея. Стал… человеком? Нет. Не может быть. Это было бы против всех законов, всей магии, всей моей сути. Но факты били в сознание с жестокостью молота: я был слаб, уязвим. Её проклятая, божественная кровь не убила меня. Она изменила. Я посмотрел на Лиру. Она смотрела на меня, на мою руку под солнцем, и в её глазах, помимо ужаса, медленно проступала… Догадка? Или отвращение? — Кто ты? — выдохнула она, отнимая свою руку от моей груди, как от чего-то заразного. — Что ты такое, Дэмиен? Я не знал, что ответить, потому что и сам больше не знал, кто я. Деметрий Вольтури умер в ту секунду, когда его губы коснулись её кожи. А то, что осталось лежать на мокром асфальте под равнодушным утренним солнцем… было неизвестностью. Хрупкой, дрожащей, смертной неизвестностью, которая смотрела в глаза единственному человеку, который мог знать ответ, и видела в них лишь страх перед чудовищем, которое она сама, не ведая того, породила.