Голубка

Когда-то, много-много лет назад, когда ещё не было ни процветающих ныне под началом Архонтов государств, ни горных вершин и глубочайших морских впадин, теперь поражающих исследователей и радующих глаз простых странников, у неё был чудесный садик. Садик, где веселясь они могли, проводить вместе многие-многие дни подряд. Время забирает у неё всё: и моменты счастья, и дни тяжкого горя, но ему не под силу отнять память о том чудесном времени. Каждую ночь она возвращается к ним снова и снова, слышит радостный, звонкий смех её милых подруг, чувствует их воздушные, мягкие прикосновения на своих ладонях, и каждый раз видит всё в таких деталях, будто ещё вчера её жизнь была вот такой. Будто наутро она снова сможет вернуться туда, где был её дом и семья, где она провела самые сладкие дни своей долгой жизни. В том уголке никогда не заходило солнце: оно всегда оставалось там, где должно было — прямо над широко раскинувшим свои могучие ветви деревом, где они так любили прятаться от скуки и старших сестриц. Трава там покрывала каждый сантиметр земли своими ярко-зелёными, мягкими волосками, не давая их нежным ногам пораниться о жёсткую землю и камни. И куда бы она ни бросала свой взор, повсюду виднелись цветы: жёлтые, синие, розовые — таких уже не сыскать нигде, таким никогда названий и не было. И хотя она уже с трудом вспоминает лица подруг, каждую ночь они продолжают являться ей. Они вместе лежат в тени раскидистого дерева, собирая фрукты, звонко смеясь и едва слышно переговариваясь друг с другом. Она сидит на одной из ветвей, покачиваясь из стороны в сторону, болтая босыми ногами, напевает песни: свои, сестринские, человечьи. Откуда-то сверху медленно, как пёрышко, на её ветвь опускается старшая из сестёр. Она берёт её за руку и смотрит в глаза, её длинные светлые волосы развеваются на ветру, спадают, будто колоски, на плечи. Она улыбается нежно-нежно, в её глазах, во всём её лице столько странной, непонятной младшей любви абсолютно ко всему, что сложно понять, как её хватает на всех. — Пойдём, моя голубка, — зовёт её она, и та, звонко смеясь, подчиняется: послушно спрыгивает с дерева, приземляется на носочки. За правую руку её берёт старшая, за левую — ещё кто-то из них. Они начинают бежать, и никто не знает куда — просто вдаль, просто вперёд, пытаться добраться до самого края их бесконечного дома. Ветер свистит в их ушах, и они смеются, цветы в траве целуют их стопы, солнце светит прямо в глаза, но им совсем не больно. Никто не знает, сколько времени пройдёт, пока одна из них не упадёт в траву, утянув за собой остальных. Она падает вместе с ними и раскидывает руки в разные стороны. Они встают в огромный хоровод и запевают любимые песни: о том, как прекрасны их тела, как мудры их сердца и как благодарны они их Отцу-Создателю за то, что позволил им жить. О великих подвигах человеческих героев, о бескрайних полях, о морях и о снежных вершинах, о счастье и об их долгой жизни. И нет среди этих песен тех, что особенно милы старшей из сестёр. Песен о любви.

***

— Созданные мной для хранения мудрости, для помощи человечеству в построении поселений, городов, стран… Шесть крыльев на голове рефлекторно заслоняют глаза, защищаясь от яркого света, из-за спины раскрываются два широких крыла. Она прячет под ними своё маленькое, нежное тело, ибо жар, что излучает Создатель, Отец их, оставляет ожоги на коже, сжигает заживо. — …Дарованы вам были красота и здоровье, и сила, и счастье, и дом. Связавшись порочными узами с родом человеческим, скрыв сие и обманув, вы предали Меня и Судьбы свои. Божественный голос подобен грому, он оглушает, проникает под черепную коробку и разбивает её на куски. Она приоткрывает глаза и сквозь ослепляющее сиянье высматривает старшую, что сидит перед Ним, беззащитная и пристыжённая грешница, преступница. Она видит слёзы, стекающие по её щекам, сверкающие на свету, и вдруг чувствует, будто вот-вот они перейдут какой-то ужасный рубеж. Она продирается сквозь свет и тянется к ней, чтобы взять её за руку… И стоит лишь её ладони коснуться пальцев сестры, как на мгновение сиянье будто вспыхивает ярче, а затем гаснет совершенно. И она осознаёт, что проваливается глубже в эту темноту, не видя ничего, лишь слыша голос Его: — Дабы стало для вас это уроком, дабы боле вы не посмели ослушаться слова Моего, изгоняя вас из дому, проклинаю Я вас. Раскалённый воздух трётся о кожу и крылья, и она чувствует, как сгорает заживо. — С этой секунды каждая из вашего рода, что полюбит человека как возлюбленного своего, потеряет тело и разум свои, и останется от неё лишь вечно странствующая оболочка, единственной целью существа которой будет служение человеку. Она слышит крики сестёр, крики отчаянной боли: такой звук издают подстреленные птицы, орлицы, сбитые охотниками. И она кричит сама, как проклятая горгулья, но не закрывает глаз — смотрит на старшую сестру, смотрит ей в глаза, что стекленеют с каждой секундой всё больше, чья рука становится в своей ладони всё легче и легче. — Таково последнее слово Моё. Она падает на огромной скорости в снег и буквально впечатывается в землю, холод едва успокаивает обожжённое тело. Она делает вдох, чтобы закричать, но незнакомый воздух обжигает горло, она закашливается, хватается за него руками, хрипит и плачет: от боли и от жгучей обиды. Она не знает, сколько так просидела на снегу, привыкая к горящему в лёгких воздуху, выжидая, пока тело справится с кровоточащими ранами. Она не помнит ничего: ни себя, ни того, что случилось, ни сестёр, ни проклятья ­— весь мир сузился до одного сводящего с ума, пульсирующего ощущения. Но вечно продолжаться это не может, и тело постепенно заглушает боль, а сознание медленно возвращается к ней. Она с трудом поднимает голову, в надежде увидеть рядышком старшую сестру. Но не видит никого. Она забывает про боль почти в то же мгновенье, непонимание и тревога возвращают уму больше ясности, а телу — сил. Пошатываясь, она поднимается на ноги и оглядывает опушку леса: снег выглядит совсем-совсем нетронутым, только около неё творится какое-то хаотичное безобразие. Ничто не выдаёт присутствие другого существа. Ещё минуту она бессмысленно смотрит на лежащий вокруг неё мягкий покров, а потом со всей силы, на которую ещё способна, взмахивает крыльями — лес тут же преображается, снег летит на деревья, за деревья, выше в воздух, но так и не показывает за собой заветную подругу. Из её горла вырывается истеричный рык, она пинает ближайший сугроб босой ногой, а потом бросается на колени и разгребает уже более плотные слои снега, почти не контролируя себя. Краем глаза она замечает рядом с собой светло-синее мерцание, покачивающееся на ветру, но почти не обращает на него внимание: ей нужно не оно, ей нужна она, ну где же, ну где же… До ушей вдруг доносится знакомая, нежная мелодия. Колыбель, которую ей пела она — да, да, она узнает её из тысяч похожих песен! Она оборачивается, но по-прежнему никого не видит. Только маленький, голубой силуэт, беспечно плавающий в воздухе. Она подходит поближе, и звон становится слышен ясней. Существо взлетает ей на руки, и становится совершенно ясно, неоспоримо, что песня принадлежит ему — вблизи можно даже заметить, что волнуется оно в такт мелодии. Она улыбается. Нежно-нежно. — Где она? — тихо спрашивает своим мягким, ангельским голоском, будто умалишённая, будто до сих пор ничего не понимает. Но существо не отвечает, и она срывается на яростный, полный злобы, ненависти и отчаянья крик. — Где она?! — она вопит и срывает голос, отталкивает от себя существо, пинает его ногами, но поскальзывается, падает на снег и снова уходит в плач. Над ухом опять раздаётся знакомая мелодия, она отмахивается, бешено крутит головой, стучит кулаками по снегу и визжит, лишь бы отпугнуть от себя, лишь бы не видеть, лишь бы сделать вид, что ничего не поняла, что всё это ей снится… Она поднимает голову к небу: то тут, то там мерцают маленькие звёздочки, тускнеющие за облаками и дымом. А среди них огромный замок, парит, будто ничего не случилось, будто сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего, или от того, что был ещё пару недель назад. Она хватается за голову и отчаянно воет, как дикий зверь, как загнанный волк. — Будь ты проклят! — хрипло кричит она. — Будь ты проклят, будь ты проклят, будь ты проклят!.. Но, видимо, небеса не слышат её, потому что яростному зову отвечает лишь мёртвая, чистая тишина. И где-то, будто очень-очень издалека, она слышит прощальную песню своей старшей сестры.

***

В лесу много пещер, и в одной из таких поселилась она — чудесное место, чтобы уединиться и обдумать, что же с ней будет дальше. К тому же, в пещерах не живут люди, а нужно бы держаться подальше от них, подальше от тех, кто стал причиной её падения. Здесь холодно и камни совсем не похожи на мягкую травку — они царапают кожу, оставляют красные отметины и на них неудобно лежать. Но это для ангела не проблема, лишь маленькое неудобство, потому она остаётся в своём убежище. Ей есть, чем заняться: можно плакать, можно мучиться от припадков ненависти и злобы. Уже после третьего пещера распадается на камни, почти погребая её под собой, так что приходится искать себе новый дом. Шестое такое происшествие немного успокаивает и возвращает её к пению. Ей были знакомые многие песни, и почти все из них — о счастье и о прошлом, от которого хочется убежать и в которое хочется вернуться. Ей удаётся припомнить несколько старинных баллады о войнах: о смертях, о разрушенных городах — потеря близких и дома, как раз то, что ей нужно. Она запевает: поёт долго-долго, громко, своим ласковым, нежным голосом, будто рассказывая добрую сказку. Так проходят недели и месяца, но она об этом едва ли догадывается — временные рамки и меры людей её мало волнуют, она и не подозревает об их существовании. На нежный голос слетаются птички, прибегают мелкие зверьки, но, поняв, что поживиться в пустой каменной пещере нечем, быстро убираются восвояси. Но одним утром что-то меняется: солнце медленно поднимается из-за горизонта, она напевает песню, лежа на камнях, вглядываясь в растущее на входе у пещеры деревце, чью кору она изучила уже вдоль и поперёк. На него падает тень, но она замечает это с секундной задержкой, а когда это всё же случается — вздрагивает и замолкает. На пороге пещеры появляется человек. Человек с ружьём. Он не выглядит очень опасно: серо-коричневые штаны, длинные тонкие чёрные волосы выбиваются из-под шапки, щёки неестественно свисают с лица. Она разглядывает его с интересом: никогда не видела человека настолько близко, а вот он кажется несколько напуганным. Люди такие нелепые — и что в них могло так понравиться? Щуплые, пугливые, их кости очень легко ломаются, а тела морщатся и иссыхают от времени, холода, жары и вообще любых неудобств. — Не надо бояться, — мурлычет она, когда мужчина дрожащими руками поднимает своё ружьё. В конце концов, он пришёл на её территорию. В её дом. Она расправляет свои крылья, взмахивает ими и на пару секунд всё вспыхивает белым светом. Когда мир вновь обретает очертания, на месте мужчины лежит лишь куча серого пепла. Дерево у входа в пещеру тоже исчезает, и она по-детски поджимает губы: досадно. Вот к нему она действительно немножко привязалась.

***

— Могу ли я поговорить с живущей здесь юной девой? Она вздрагивает от неожиданности — как странно, человек появился совершенно беззвучно. С людьми не хочется иметь дел, но этот не похож на тех предыдущих, сотни лет молча входивших в её дом с оружием и выражением ужаса на своих лицах. Он кажется ничуть не напуганным, наоборот, заинтересован, пытается быть вежливым, в голосе есть учтивость. Любопытство снова её побеждает: она кладёт голову набок и первое время молча рассматривает незнакомца. Высокий, одежда похожа на снег: белая и, наверное, мягкая, с чёрными меховыми подкладками. Лицо закрывает маска, но ей это нравится — человек, решивший прикрыть своё полное изъянов лицо, должно быть, действительно мудр. — Чего ты хочешь, человек? — спрашивает она, и крылья на её голове невинно покачиваются от интереса. Она его не боится — он всего лишь человек. Да, мудрый, но человек. — Слухи о вашем чудном пении и о людях, пропавших без вести в этих лесах, дошли до наших столиц. Её Величество Царица хотела бы познакомиться с вами. Она предлагает вам свою помощь. — Царица? Ах... Это имя мне должно быть знакомо. — Она неестественно выгибает спину и запрокидывает голову, вспоминая, где могла услышать его, а когда приходит осознание, её заинтересованность мгновенно улетучивается. Она выпрямляется, в её глазах только пустота и ненависть. — Одна из Архонтов? Мне не нужна её помощь. — Воздух наполняется запахом озона, едва слышно потрескивает напряжение. — Уходи, человек. Электрическая вспышка пронзает воздух почти касаясь его щеки, врезается в ближайшее дерево, заставляя его мгновенно вспыхнуть огнём. Человек дёргается, и она видит, как его лицо наконец искажает испуг. Но ненадолго: почти тут же он усмехается и принимает прежнюю, уверенную позу. — Её Величество теперь имеет с Архонтами столько же общего, сколько цивилизация ангелов с Селестией, — насмешливо говорит он, но будто опомнившись быстро добавляет: — Я надеюсь, вы не сочтёте за дерзость. Так он знает. Она прищуривается, садится на камни, положив ногу на ногу, опирается одной рукой на колени и кладёт на неё голову. — Ты забавен. Мне это нравится, — она утвердительно кивает головой. — Если ты меня не обманываешь, думаю, я могла бы познакомиться с твоей госпожой. Человек фыркает, но улыбка не сходит с его лица. Он не спорит — умно и приятно. — Как тебя зовут, человек? — спрашивает она, выходя из пещеры к роскошной карете, приготовленной для них. — Доктор. Так меня называют коллеги. — Доктор — это не имя, — она качает головой. — Всё что угодно может быть именем, если захочется, — тот пожимает плечами. — Как могу называть вас я? Она задумывается. Создав их, Отец подарил каждой по имени, не обделив и её. Она его помнила, но теперь… Теперь ей едва ли хотелось быть как-то с ним связанной. Что могло бы стать её новым именем? — …Голубка. Это слово может быть именем? Доктор криво улыбается и утвердительно кивает в ответ.

***

Заполярный дворец роскошен и огромен, но в нём, пожалуй, даже холодней, чем в лесных пещерах. Величественная женщина сидит на троне, у самой дальней стены широкого зала. Её светлые волосы спадают на бледные плечи, светло-синий богатый кафтан скорее защищает воздух вокруг от исходящего от её тела холода, чем греет свою обладательницу. Ледяные шипы, вонзающиеся в голову — её корона, терновый венец. Голубка на её территории. Нападёт — сложно будет отбиться, но почему-то она совсем не чувствует опасности. — Подойди ближе, дитя моё, — говорит она громко, но ласково: не отдаёт приказание, просит. Голубка покорно подчиняется ей, сама не зная, почему ей так доверяет. — Я знаю, что ты пережила великое страданье. Потерять дом и близких — великое горе, и мне известно, что ты можешь чувствовать теперь. Я могу ощутить те ненависть, боль и горечь, что ты испытываешь. Позволь мне облегчить твои страдания. Она касается её глаз своими изящными пальцами, и Голубка чувствует, как снежинки и льдинки собираются вместе на её лице, переплетаются между собой в простое кружево. Боль правда притупляется, внезапно её души касается такое безмятежное спокойствие, такое глубокое равнодушие ко всему миру, что она облегчённо вздыхает — будто одним движением пальцев с её плеч сняли целую планету. — Это кружево поглотит злобу, что поселилась в твоём сердце. Однако оно притупит и другие эмоции: привязанность, счастье, любовь. Голубка устало, довольно улыбается: она не знала любви и не хочет её открывать. Она кивает Царице в знак благодарности. — Боги были нечестны с тобой. Равно как и со мной, и с уже знакомым тебе Доктором, и со многими другими моими подчинёнными. Такая жестокость не должна оставаться безнаказанной впредь. Не хочешь ли ты, Коломбина, стать частью моих верных Фатуи, что однажды бросят вызов Небесному порядку и перепишут законы старого мира? Коломбина не думает слишком долго. В конце концов, она узнала верный ответ ещё там, в лесу, отчаянно крича проклятья своему старому дому.