Sheriff’s Son

Тото прекрасно знает, как хорошо Макс Ферстаппен может управляться с конями. Торгер это видел тысячу и один раз, с того момента, как Максу стукнуло лет 8, и Ферстаппен старший посадил мальчишку, ещё немного неуклюжего, не умеющего правильно держать поводья маленькими, дрожащими руками, поверх молодого мерина. В это же время, старший сын самого Тото, погодка Макса, Джордж, даже близко боялся подойти к лошади. Не то, что попытаться оседлать. Тото с усмешкой любит припоминать Джорджу, дразнить его о том, как тряслись его коленки при виде молодых жеребцов и кобыл. При виде любой лошади в принципе, Джордж сходил на истерику, когда он был маленьким. Тото хочет, чтобы Макс попробовал поучаствовать в скачках. Хочет ли этого Макс? Вот это Торгер хочет узнать не меньше. Его неугомонный, не утолённый интерес, он так и шептал Тото, что нужно всё разузнать. Всезнайка, сказал бы Хорнер на его интерес. Он всё продолжал наблюдать за Ферстаппеном, за тем, как он умело запрыгивает в седло, как смотрится в седле, как настоящий жокей, без особого напряжения в своих плечах, и с видом такого человека, который знает, что он знает. Макс всегда, без особых усилий выглядел сосредоточенным, когда пас скот, и когда просто решал прогуляться по окрестностям города, оседлав своего любимого жербца по имени Рокки. Это заставляло вихри мыслей виться в голове Тото о том, как бы подковать Макса а конный спорт и скачки. — Ну ты же понимаешь, что Макс может и не захотеть идти по стопам отца? – о, да, точно, из мечтаний Тото его вытянул Кристиан, его лучший, очень близкий друг. Ни для кого в семье Хорнер, или в семье Вольфф не было секретом, что не друзья они вовсе. Больше. Больше чем друзья. Старики просто никогда не говорили об этом вслух. Но всё равно, все в одном молчаливом согласии решили тактично не указывать на этот факт пальцем, на факт, что между ними есть что-то помимо дружбы. По совместительству он, Кристиан, тренер жокеев, спонсор скачек их города и владелец бара «Торо Россо». — Не глупи, Крис, – Торгер его поддразнивает, зная, что уж точно, Кристиана его короткая форма имени да и выбесит. Но Кристиан всё равно примет эту форму имени, ведь это же Тото его так называет, не кто-то с помойки. – Он так же полон азарта, как и Йос. Он — кровь Йоса, конечно его это заинтересует. Кристиан совсем не довольный закатил глаза. он отпил из своей чашки кофе, и поставил её назад на стол с несколько большей силой, чем это было нужно, заставив керамику звякнуть, а жидкость внутри — плеснуть на стол. Это было понятно: Хорнер не верил в то, что из Макса, из парня, который ненавидел всё, что было связано с его отцом, может получиться жокей. А Йос сам был бывшим жокеем. Да Хорнер и не скрывал, что относился к идее Тото скептически. Он думал, что Максу совсем не захочется, чтобы его сравнивали с его ненавистным отцом, чтобы воспевали мерзкие слова о том, насколько Макс на Йоса похож. Слишком рьяно этот юноша не хотел быть таким, какой был Йос. Кристиан одарил Тото критичным взглядом и одной поднятой бровью, будто бы говоря ему, что эту идею, засунуть Макса в скачки, нужно отложить в долгий ящик. Тото только рассмеялся в своём фирменном оскале на скептицизм Кристиана, не воспринимая его зырканье слишком серьезно. Это ведь Кристиан, он всегда, всегда ворчит, и всегда находит тему, на которую можно в теории пожаловаться. А Тото, наоборот, всегда был упёртым до невозможного. Поэтому он считал, что попытка проложить Максу дорогу в скачки не могла быть ужасающей перспективой. Он упёр свой локоть в деревянную столешницу, ровно так же, как и упёрся рогами в эту идею уже какую неделю подряд, а подбородок он положил в свою ладошку, одновременно с этим проскользив игривым взглядом своих угольно-карих глаз по чертам лица Хорнера. — О, Кристиан, ты так ошибаешься. Ты должен волноваться не о том, что он не прийдёт в скачки, а о том, кто его будет спонсировать. – Тото не чурается того, чтобы играясь подмигнуть. Грёбанная кокетка, которая действует непоколебимому Кристиану на нервы. И он не может сказать, что хотел бы, чтобы Торгер перестал играть на его нервах, и с его чувствами тоже. Кристиан отмахивается от кокетливого жеста Торгера своей ладонью, показывая что стоп, хватит, наш разговор совсем не об этом. — Тото, ты хочешь посоревноваться со мной. – Это было утверждение. Это была правда. Хорнер, за долгие годы их жизни, почти совместной, почти как любовников, только друзей, пока что друзей публично, выучил Торгера вдоль и поперек. — Но ты сам прекрасно знаешь, – Хорнер продолжил в приглушённом голосе. – что твой небольшой, не совсем легальный для шерифа, бизнес по продаже коней, «Мария ла дес Мерседес», или как ты его назвал? Это имеет значения, – он говорил пренебрегая, дразняще. Конечно, Кристиан ведь хотел вытянуть из Тото заветную реакцию, чтобы позлить, и увидеть как эти щёки краснеют от злости, а брови вздымаются вверх в яростном выражении лица. — Он… не настолько прибыльный, чтобы ты мог быть спонсором скачек. Ты сможешь только предоставить коней, но этого недостаточно, Тото. Поэтому, хочешь ты того, или нет, даже если Макс согласится, «Торо Россо» возьмёт его под своё крыло. Тото эта вся тирада, конечно, задевает, как она его может не задеть? Тото чувствует жар, ползущий по его шее, и то, как кончики его пальцев дергаются, но руку он в кулак не сжимает. Единственное, что он делает, это подымает одну вверх, почти с весёлым выражением лица, почти игриво снова. И Кристиан скалит на него свои зубы, кидая Торгеру вызов своими блестящими глазами. — Ещё посмотрим, на чьей лошади Макс будет скакать, и кто его будет спонсировать. Тото огрызнулся на друга с яркой желчью в своих словах, его лицо расцвело в самых разных красках, от тёмного багрового на щеках, до глубокого чёрного в его глазах, двух бездонных ямах, пока сам Кристиан смотрел на него с воспрянувшим желанием уже сейчас выиграть это молчаливо уложенное между ними пари. Но пока, Кристиан покачает головой на самоуверенность и, очевидно, опрометчивость Тото. В его голове будто бы щёлкнули переключателем, и вот уже сейчас, Хорнер был уверен, ох он был уверен, что не смотря на то, как Тото будет упрашивать Ферстаппена младшего — тот не будет жокеем со спонсором в лице Торгера, нет; У Хорнера уже вырисовывались планы в голове о том, как Макс будет признан «золотым мальчиком ”Торо Россо”». Долгое время Кристиан не ощущал такого чётко выраженного чувства уверенности в том, что ещё даже не было толком подтверждено и согласовано. Но безоговорочно, в его голове Макс Ферстаппен — жокей «Торо Россо». Тото закатил глаза на то, как Кристиан качал головой. Его это уже бесило. Бесило, он хотел прямо сейчас плюнуть Кристиану в лицо, поставив точку в этом споре. Но больше всего теперь они оба хотели проверить, к кому из них двоих у Макса будет больше доверия, и душа к кому из них у него будет лежать больше, чтобы стать жокеем и наездником на скачках. Поговорить с Максом по этому поводу было самым простым решением как узнать, что он думает об этом. И у Тото появилась очередная блистательная идея, как провернуть этот разговор без того, чтобы им с Кристианом лично ввязываться в общение с Ферстаппеным младшим. Пока что им обоим не нужны эти проблемы. Торгер отправит своих сыновей поговорить с ковбоем, и как раз разузнать, не хочет ли он ненароком стать наездником на конных скачках. Движения Тото резки как никогда. Он поднялся на ноги, заставив Кристиана в эту же секунду обратить всё внимание на него, из-за такого неожиданно движения. Он шагнул в сторону открытого окна, над которым висела прозрачная тюль, развивающаяся от тёплого летнего ветра, и выглянул из него, взглядом ища своих сыновей. Кристиан озадачен резкостью. Конечно, Джордж и Кими возились во дворе, подготавливали коней, чтобы выдвинуться на ежедневную вечернюю прогулку, ака разведка территории на наличие незваных гостей. Работа, которой должен был заниматься их папа-шериф, но думал Тото совсем о другом. Закатное небо освещало обоих своими жёлтыми-оранжевыми-розовыми цветами. О, два его прекрасных сына. Два луча его жизни. И каждый раз сердце у него трепетало при виде обоих так нежно, будто ему снова дали в руки малышей, завёрнутых в белые пелёнки. Своих сыновей Тото любил. Но Джордж, правда, иногда, конечно, Торгера вымораживал своим поведением. Это разговор для другого раза. Торгер, пока любовался своими сынишками, вообще не подозревал, как он сам-то выглядит в свете тёплого, летнего солнца, уже намеревавшегося опуститься за линию горизонта. Хорнер, за его спиной, тихо ухмыльнулся, спустил смешок со своих губ, тихий и походящий скорее на кашель. Он рассматривал силуэт своего друга, раскрашенный теплеющими закатными красками. Хотелось уже подначить Тото и сказать, мол, чего это он так резко подымается, встаёт, а теперь просто смотрит на своих сыновей из окна? Страх берёт верх над ним, да? Но тут же, Торгер зовёт своих сыновей, ломая все манящие мысли Хорнера на то, чтобы подразнить. — Джордж, Кими! На минуту, бегом сюда! – шериф поманил их указательным пальцем своей руки, подозвал к себе ближе. Джордж, и Кими, оба были тут как тут, заглядывая в дом, и на их отца через окно. — Отец? Мы же с Джорджем… – начал было Кими неловко, и уже заранее виновато, ненароком подумав, что отец будет ругать его и Джорджа за что-то, что они сделали или чего не сделали. Но нет, никого ругать Торгеру, по крайней мере пока что, не пришлось. — Как будете возвращаться со своей прогулки по окрестностям, загляните на ранчо к Ферстаппену. Это была такая… неожиданная просьба. Видите ли, старшему сыну Тото, Джорджу, Макс Ферстаппен был противен. Очень очень противен. До такой степени, что он был готов разодрать ковбою лицо своими руками. Детские травмы. О таком в их время пока говорить непопулярно. ;) Честно? Тото считал это забавным. Напоминало ему о их с Кристианом подростковых годах, когда они тоже горячо ненавидели друг друга. Но тогда была причина, скачки только начинали становится популярными, они оба были молоды и перспективны, и Хорнер был чертовски хорош на коне! Выигрывал почти всегда, ещё и был харизматичным, горячим мудаком. Тото невзлюбил его тогда поэтому. А тут история другая. С раннего возраста Ферстаппен младший не мог терпеть Вольффа младшего, и наоборот. Что-то между ними было, чего не знали их родители. Не то, чтобы Йосу было не плевать, кого там Макс ненавидит и почему. Но Вольффу, ему было не всё равно. Его мучил интерес, почему так? Но Джордж никогда не раскалывался, и не говорил. Крепкий орешек. А с Максом ни Торгер, ни Кристиан никогда не были близки. Из раздумий Тото, его вытянули его сыновья, будто дав ему пощёчину орезвлентя. Оба брата косо глядели на своего отца, но Джордж… Джордж, он косился на Тото особенно сильно. По нему было видно, Торгер будто бы подбросил в костёр дрова, заставив пламя ненависти к Максу разгореться в груди и голове Джорджа только больше. — Ты хочешь, чтобы мы зашли к Ферстаппену. – Это был не вопрос. Это было утверждение. Джордж смотрел на отца так ошеломленно, как будто его только что попросили разделать курицу(чего он брезговал делать, это всегда делал Торгер, или Кристиан, когда Торгер не хотел этого делать). – Зачем? А вот это уже был вопрос. Логичный вопрос. Особенно со стороны Джорджа, и Тото это прекрасно знал. Учитывая всю пышно цветущую ненависть между двумя юношами, каждый второй в городе знал, что эти двое, особенно в соревнованиях какого либо вида — просто несовместимы. — Я хочу, чтобы Ферстаппен участвовал в скачках. Ой. Глаза Джорджа округлились до размера диаметра мелкого куриного яйца, если их, эти проницательные, большие, голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами было вообще возможно округлить ещё больше, чем они были до этого. Под тенью, которую отбрасывала ковбойская шляпа Джорджа, они заблестели как два керосиновых фонарика, только держала их на поаву горящими ненависть вместо керосина. И чем-то ещё было в этих глазах. Обидой. Они блестели обидой. Его отец, Торгер Вольфф, он хотел, чтобы Ферстаппен участвовал в скачках. Джордж, он ведь и сам участвует в скачках, отец забыл? Это желание зазвенело в ушах, как предательство. Его собственный отец хотел увидеть Ферстаппена в скачках больше, чем хотел там видеть Джорджа самого. — Ты хочешь, чтобы мы с Максом поубивали друг друга на скачках? В голосе Джорджа тоже было что-то. Он звучал почти слишком громко. Почти слишком ещё более ненавистно. Почти так, будто Макса он готов похоронить заживо. Почти крича о несправедливости. Вот так его голос звучал. Но этого Торгер, пока, не заметил. Вместо этого он посмотрел на Джорджа упрямым голосом, будто намекая, что в этом разговоре мест для спора нет. Джордж, уловив этот недовольный, и строгий взгляд решил, что лучше ему замолчать и сделать так, как хочет его отец. Не смотря на то, как больно ему было вдруг. Не смотря на то, как он внезапно позавидовал Максу. Он вздохнул, прерывисто, и провёл рукой сквозь свои шёлковые волосы. — Хорошо, мы с Кими зайдём к Ферстаппену. – с его губ сорвалось почти что тихим, шипящим стоном. Желчь в его голосе ясна, как белый день. Да и Джордж даже не попытался скрыть свою внутреннюю язву. Торгер, получив желаемое, довольный заухмылялся в ответ, глядя на своих сыновей, теперь переглядывающихся друг с другом. Они будто осуждали отца лишь своими взглядами. — Всё, свободны. – Тото почти что скомандовал, позволяя своим сыновьям идти. Он как бы пренебрежительно, а как бы шутя отмахнулся от сыновей рукой, проводив их без слов в путь. – И Кими должен быть дома до 9. Я не хочу, чтобы пятнадцатилетка шаландал по улицам. Это была точка, поставленная в этом разговоре. Торгер отошёл от распахнутого окна, сразу возвращаясь к Хорнеру и их прежнему разговору. У Кими и Джорджа же особого выбора то и не было. Они направились прямиком к своим лошадям, чтобы запрячь их и отправиться в путь, на прогулку. — Ты доволен собой. – Хорнер замечает с ухмылкой на лице. Он давно закончил со своим кофе, теперь им обоим нужно что-то… крепче. – Плесни мне вина, шериф? Тото цокнул языком. Тем не менее, всё таки он тянется в один из ящиков за заветной бутылкой, и двумя чистыми, прозрачными стаканами. Наливает ему, наливает себе, и садится за стол, закинув ногу на ногу под деревянной, прямоугольной столешницей. Вольфф запускает стакан через весь стол в сторону Кристиана, а тот мягко врезается в его руку, уже заранее выставленную, чтобы поймать стакан. Кристиан сжимает гранённое стекло мозолистыми пальцами, и делает один глоток, от которого сразу морщится. Его глаза ловят взгляд шерифа, и они просто молчат, играя в переглядки. Обе пары глаз горят азартом, который невозможно спутать ни с чем другим. А может, чем-то ещё. — У нас есть время. – Кристиан объявил с двусмысленной ухмылкой, расплывшейся по его губам. Тото прекрасно знал эту улыбку, и знал, что этот поганец хочет от него. О, у них есть достаточно времени. Достаточно времени, чтобы начать и кончить.

***

— Кими, – Джордд прошептал, склоняясь к брату, седлавшую собственного мерина, в медленном темпе идущего в такт с жеребцем Джорджа. – Ты можешь поверить в это? Отец хочет заделать Ферстаппена в наездники! Поверить в то, что отец хотел, чтобы Макс Ферстаппен стал жокеем, Кими мог очень охотно. Кими было пятнадцать. Он был юным, наивным кое-где. Но не слепым. Глухим Кими тоже не был. Он слышал. И видел. И видел и слышал Кими много. Больше, чем Джордж. Настолько упёртым, как Джордж, Кими тоже не был. И не видящим в упор того, что стоит перед глазами, Кими тоже не был. Кими по ночам может не спать. Кими знает, что по ночам, когда Хорнер остается у них в доме, папа обсуждает с ним эту тему постоянно. Кристиан обычно отмахивается, ворчит наполовину заснувший на нежный шёпот Тото. Кими помнит эти сцены в голове, как будто они выгравированы у него на подкорке мозга. Кими уверен, что сегодня ещё раз произошёл один из этих разговоров. Уже не ночной. Но сегодня отец был решительный. Настроен только на одно : на успех своих планов. Кими замечает, что он молчит слишком долго. Неловко и лениво, он обращается к брату, и его слова совсем немного тянуться, а за ними тянется и зёв. Будто задурманенные дрёмой, вязкие слова звучат тихо-тихо со стороны Кими после того, как он прозевал. — Я верю в это. Отец хочет сделать его наездником. Кими задумывается на секунду, глаза его цепляются за небо, которое уже было размалёвано не тёплыми красками, а сходило на «нет» в градиенте между розовым и бледным фиолетовым, до самого глубокого синего. Первые звёзды загорались, мерцали, как огонёк свечи. Он поворачивает голову к Джорджу, смотрит на него блестевшими глазами. — Это цепная реакция. Знаю я — знает Берман, знает Берман — знает Леклер, знает Леклер — знает и Сайнс. Он пожимал плечами, небрежно дёргая поводья, чтобы его мерин приостановил свой шаг. — О чём ты, братец? Джордж в недоумении. Кими иногда такой неоднозначный со своими словами. «Ну, он молод, и иногда кокетничает, поэтому сразу к теме может и не перейти.» По крайней мере Джордж списывал своё непонимание слов Кими на это. — Я имею в виду, это цепная реакция слухов. Если я расскажу о том, что Макс возможно будет жокеем, Олли расскажет об этом Шарлю. А Шарль Карлосу, а Карлос кому-нибудь ещё. Весь город об этом будет знать. Кими разъясняет, приостанавливает коня и смотрит на Джорджа своими абсолютно проницательными глазами. — И что ты хочешь с этим сделать? – Джордж склонил голову набок, выискивая ответ на свой в глазах брата. — Поставим весь город на уши. Пустим слух, что папа хочет, чтобы Ферстаппен стал жокеем. Сделаем так, чтобы все глаза были на скачках. Чтобы все глаза были на тебе и на нём. Ой. Джордж не подумал об этом. — Ставки, братец. Они взлетят, когда все увидят ваше с Максом соперничество. – Кими взмахивает рукой, чтобы подчеркнуть свои слова. – И папа увидит, на что ты способен. А не на что Макс способен. Кими ударил, сам того не зная, по больному месту. В странные отношения Джорджа с отцом. Пренебрежительные со стороны Торгера. Джордж подавился на вдохе. Закашлялся. Зыркнул на Кими. Взгляд его глаз был таким острым, как никогда раньше. — Ты не поймёшь. Джордж прошипел в сдавленном, обиженном стоне. Эти слова со стороны Кими, про то, что отец его, наконец, заметит ударили хлеще, чем Джордж думал, что они могли бы его ударить. Больше он не сказал ничего. Взгляд его уже не такой пристальный, как раньше, сначала соскользнул с лица брата, а потом Джордж отвернулся от него и вовсе. Руки его крепко схватили поводья, резким движением направляя жеребца ускорить шаг и идти вперёд. Кими остался позади, наблюдая за братом в звонком молчании. Возможно, Кими не поймёт. Возможно, в этом Джордж прав, что Кими ничего не поймёт из его с отцом отношений. — Хорошо. Кими разрезал эту непрерывную тишину одним маленьким словом, прежде, чем схватиться за поводья самому, и устремиться вслед за старшим братом. Навстречу им было только уже почти зашедшее за линию горизонта солнце, и напряжённая тишина, которую разбавлял только звук галопа копыт.

***

Город был укутан во мглу ночи. Темнота была толстая, как ватное одеяло, хоть бери и разрезай ножом. Первые звёзды уже давно зажглись, мерцая в темноте, как огонёк не затушенной свечи в доме, забытой на подоконнике или столе. Улицы сонные, тихие, бережно лелеянные колыбелью ночи. Ветер холодный и совсем не летний, оборачивает тело в мурашки, заставляет задуматься над скорым возвращением. Уже далеко за 9. Если не за полночь. Тото не спит. И Кристиан остался у них дома. И Джордж, и Кими знают, что они не спят. Тото просил, чтобы Кими вернулся домой до 9. Но они просто позволили старикам провести время друг с другом, и отдохнуть, не задумываясь о присутствии детей в доме, а задумываясь только об отношениях между друг другом и между телами друг друга. Дорога, лежавшая между спящих, тёмных домов их городка привела Кими, и Джорджа к одному из таких же на вид тихих домишек. Ранчо Макса Ферстаппена было одним из самых больших в их городе. Но сейчас, в дымке ночи, то, насколько оно большое не было заметно. Дом стоит одиноко, а в окне горела и горит свечка, либо оставленная ковбоем специально, либо забытая там, потому-что Макс уже ушел спать. Лошади Джорджа и Кими останавливаются прямо у заборчика возле дома. Кими не слезает со своего коня. Джордж, наоборот, спрыгивает с жеребца прямо на ноги, и смотрит на закрытую входную дверь. — Ну, видимо, Ферстаппен спит. Давай не будем ему мешааааа…- Джордж не закончил. В окне пропал дрожащий огонёк свечи. Затем дверь распахнулась с противным, таким писклявым, высоким скрипом. Перед глазами Кими, и Джорджа, появился размытый силуэт, который явно только что проснулся, судя по тому, как тот шатался. И, конечно, это был Ферстаппен. Кто ж ещё. Он достал сигарету из заднего кармана своих кое-как натянутых джинс, и подкурил её от свечки, которую забрал только что с подлконника. Глаза у него слипались, конечно. Но Кими с Джорджем он разглядел. — А, сынишки шерифа, – Макс пробубнел в недовольном, сухом, рычащем тоне. Он хрипит, где-то глубоко в горле. — Чё надо вам в ночи? Пришли по работе своего папаши кого-нибудь искать, да? Цц. Макс всё равно хрипло засмеялся. Этот смех не искренний, и Джордж это прекрасно слышал. Джордж был слепым только тогда, когда ему было нужно. Джордж был глухим только тогда, когда ему нужно. Джордж был упёртым когда ему было нужно и не нужно. И он прекрасно видел, и слышал, как сейчас себя вёл Макс. Это раздражает. — Не говори так о моём отце. Джордж возразил, ступая ближе к забору вокруг дома Ферстаппена. Его руки упёрлись в сухое дерево, и он облокотился на тоненькие, прибитые друг к другу дощечки. — Вообще-то, у него для тебя предложение, ушлёпок. Джордж прохрипел в ответ. Они с Максом смотрели друг на друга очень долгую минуту. Просто молча. Играли в гляделки до того момента, пока кто-то из них не сдастся. Но Макс сдаваться не привык. Вместо этого на его губах появилась, хоть и до сих пор сонная, едкая и лукавая ухмылка. В ней отобразилось всё : и веселье, и язва, и уже заранее с кислым привкусом слова, которые макс вот-вот хотел произнести. — Удиви меня, Джордж Вольфф. Макс затянулся своей самокруткой, прежде чем развести руки в разные стороны и выпустить со своих губ дым. Он не сделал ни шагу вперёд в сторону Джорджа, не пошёл ему навстречу. — Он хочет предложить тебе стать жокеем в скачках. Жокеем? У Макса и так работы по горло, у него почти ежедневное родео с быками, и Торгер думает, что хорошая идея ему, из всех людей, предложить быть скакуном? Предложить быть как его собственный папка? Макс смеётся уже натурально. Смех у него тоже хрипит, как и голос, совсем не отошедший от сна. Макс Джорджа хотел послать. Прямо сейчас! Показать ему средний палец и велеть их семейке вежливо отъебаться от него в столь поздний час! Но он вспомнил кое-что ещё. И ухмылка его засияла ещё большей едкостью, чем раньше. — Ты же сам в скачках, а, Джордж? Наааааа, я думал, ему уже хватает отпрыска, которого он наставляет. Дак нет, к другим лезет. Он пожал плечами, прокручивая самокрутку между указательным и средним пальцами, нетерпеливо стряхивая пепел. Макс делает ещё одну затяжку, и оставляет окурок закушенным между своих губ, а его руки, были засунуты в карманы его джинс, неспокойно проводя по огрубевшей от грязной и тяжёлой ткани в попытке успокоить вспыхнувший интерес. Макс сокращает расстояние : оказывается перед Джорджем и наклоняется ему прямо в лицо, выдыхая сигаретный дым от затяжки через ноздри. Джордж скривился от запаха. А Ферстаппен и рад стараться. Он недолго глядит в голубые глаза, обрамлённые каймой из длинных ресниц, блестящие в свете неполной луны. — Я подумаю над его предложением. Но я предпочту Хорнера вместо вас Вольффов. Макс извился так, чтобы оказаться возле уха Джорджа. Его хрипящий голос нашептал Джорджу так нежно, как только мог. Конечно, чтобы подразнить его. — И раз уж ты сам скакун, Джордж, готовь свою задницу к тому, что ты будешь побеждён. Макс отстраняется и слегка откидывается назад, с улыбкой такой довольной, будто он только что увидел, как у него ребёнок родился. А Джордж замер на месте. Встал как вкопанный и стоял, хлопая на перформанс Макса своими длиннючими ресничками. Ох, Макс, ты-!! Нет. Джордж, остановись. Ты абсолютно не хочешь начинать драку именно сейчас, именно в ночи, именно у Кими на глазах, и именно для того, чтобы разбудить все соседние дома. Вдох-выдох, успокоились и продолжили разговаривать дальше. Джордж складывает руки на своей груди, недовольно пялясь на Ферстаппена, и особенно на его самодовольную, победоносную ухмылку в ответ. Пошёл ты, Макс Эмильян Ферстаппен, думается Джорджу. Он издал пренебрежительный звук, фыркнул на Макса. Маленькое «фи!», которое заставило ковбоя залиться громким и довольным смехом. И выронить бычок, оставшийся от самокрутки. — Прекрати надо мной смеяться. Джордж пригрозил, шипя, как кошка при виде пса. — А то что? Макс переспросил, пропуская последние смешки с его губ, перед тем как успокоиться полностью. Теперь его улыбка блестит во все его зубы, а глаза играют шальным огоньком. Джорджу кричит на себя в своей голове, кричит слово «опасность! Беги прочь!» Но не убегает. Пожимает плечами. — Сдам своему папочке, и он выбьет из тебя всё твоё дерьмо, Ферстаппен. – Джордж ответил в дразняще-высоком голосе, имитируя голос какой-нибудь маленькой, капризной девочки. Макс внимает ему. Смотрит пристально. После чего выдаёт ответ. — Ещё посмотрим, кто кого.

***

Эта ночь не была спокойной ни в доме Макса Ферстаппена, ни в доме Тото Вольффа.