Времена года

Иногда просто наблюдать, не вмешиваясь — хорошо. Правильно. Она утешает себя этим до тех пор, пока не видит кровь, скопившуюся в уголке его рта. На самом деле, он в крови весь. И всё вокруг тоже залито ею. Она не знает, как он ещё может дышать. Она медлит всего пару секунд. Он без сознания, и не заметит её заминки, но она знает, как ценно время при таких травмах. Их двое. Одинаково отстранённые, себе на уме. Такие похожие и разные одновременно. Одного она бездумно любит. Второй любит его. Тоже с детства. Но никто из них не любит её. Даже Наруто. Это надрывает её, как неловкое движение – мокрую бумагу. Пальцы впиваются в мокрую грязь, вода размывает зрение. Это несправедливо – жить, ненавидя брата, который сделал так из любви. Вырезал семью. Когда ты маленький, семья — это всё, что у тебя есть. Твоя вселенная. Итачи был её центром. И знал это. Даже когда всё становится на свои места и неприглядная правда всплывает наружу, это всё ещё причиняет боль. Раны души кровоточат сильнее физических. И не заживают. Никогда. Поэтому она делает то, что делает. Пусть Саске не любит её, неважно. Она будет любить за них обоих. И она точно не сможет оставить его одного. Снова. Когда Саске уходит, она отдаёт Итачи свою чакру. Лечит то, что ещё можно починить. Затем она оттаскивает его в укрытие. На земле остаётся полузатёртое бурое пятно. Такое же разливается внутри, как бескрайнее тёмное море. Сакура старается не думать об этом. Он долго не приходит в себя, и всё это время Сакура остаётся рядом. «Просто присматриваю», – убеждает она себя. – «Он ещё слишком слаб». Она действительно хочет в это верить. Даже когда её ладонь прижимается к его груди, окутывая их зеленоватым отсветом, она всё ещё пытается. Итачи приходит в себя через несколько дней. Первое время просто лежит, глядя в потолок импровизированого убежища. Он чувствует тяжесть её руки на боку, но ничего не говорит. В его груди свернулось ощущение тепла, которого не было очень давно. Как первый, несмелый ещё огонёк костра. Рука съезжает по груди вниз, и он ловит её ладонь, возвращая обратно. Чуть сжимает её в кулаке. Когда она просыпается, его уже нет, но ей всё ещё тепло. Он оставил ей свой плащ. Она видит, как разбит Саске потерей брата, но не решается рассказать ему о том, что было. «Ещё не время», – убеждает она себя. Да. Она скажет об этом позже. Это «позже» растягивается на несколько лет.

***

Вскоре Саске снова уходит. Возможно, он не предназначен для этого места. Путь ниндзя ведёт его куда-то дальше. Прочь от всех. От Наруто. От деревни. От неё. На этом сюрпризы не заканчиваются. Однажды она находит на карнизе своего окна бумажного журавлика. Они прилетают только в ненастную погоду, когда ей холодно и горько от своих ошибок. Стоило ли спасать его, если Саске до сих пор не знает? У Сакуры нет ответов. Она только надеется, что с ними всё хорошо. С обоими. Спустя ещё некоторое время Итачи возвращается в деревню. Бледная тень былого себя. Болезнь прогрессирует, и от него не чувствуют угрозы. Словно предчувствуя что-то, Цунадэ разрешает ему остаться. Он находит её быстро. Частичка её чакры всегда с ним и всегда укажет путь. Он не дал ей развеяться... На улице льёт как из ведра, когда что-то заставляет Сакуру отвлечься от бумаг. Какой-то нехарактерный звук. Стук. Отдёргивая занавеску, она ещё не знает, что увидит. Но, встречаясь с его тёмным взглядом, неожиданно успокаивается. Пару секунд она молча изучает его: бамбуковый зонт, тёмный плащ, усталый взгляд. Он ждёт, стоя на карнизе её окна. Наконец, она кивает, двигая створку, и он спрыгивает внутрь. Они стоят друг напротив друга, и всё это очень странно. Итачи молчит, а затем делает шаг вперёд. И ещё один. И ещё. После чего протягивает руку и кладёт её ей на грудь. Сакура задерживает дыхание. В этом жесте нет пошлости, о нет. В это же место она влила в него свою чакру, тогда, в пещере. Затем он говорит: – Дыши. При звуке голоса она отмирает. Любые вопросы кажутся глупыми, способными разбить эту хрупкую, фарфоровую тишину. Поэтому всё, что она говорит, это: – Привет. Он кивает. Убирает руку, снимает плащ. Под ним – некогда сильные, а теперь костлявые плечи. Ей жаль, но его это лишь оскорбит. Это всё ещё странно, но она не может оторвать взгляда от его рук. Они красивые. Он и сам такой, изящный, хорошо сложенный, несмотря на худобу. Сакура не фетишистка, но, чёрт возьми, готова ею стать. Либо она совсем изголодалась по мужскому вниманию за работой, если принимает обычную вежливость за... что? – Могу я остаться тут на какое-то время? – спрашивает он, и неожиданно для себя Сакура соглашается: – Конечно. – Спасибо. «Ему ведь тоже некуда идти», – думает она отстранённо, когда показывает ему дом. Её квартира маленькая и тесная, и ей немного стыдно за это. Здесь всего одна комната, поэтому она устроила его на диване на кухне. Он не жалуется. Следующие несколько дней они наблюдают друг за другом. Изучают привычки, движения. Рассматривают без тени усмешки или осуждения. Он двигается неуклюже, словно ему больно. Возможно, так и есть. Она заходит к нему через пару дней. «Просто проверить». – Можно, я осмотрю тебя? – тихо просит Сакура, кусая губы. Он поворачивается к ней, и его пальцы распускают пояс у юкаты. – Да. Руки, увитые венами, худое, но жилистое тело, бледная, нежная кожа. И шрамы, шрамы, шрамы... С её пальцев льётся бирюзовый свет, пока она сканирует его. От её прикосновений под кожей разливается дрожащее тепло. Она находит источник его слабости. Нужно полноценное обследование, но она уверена, что это оно. – Ты можешь лечь? Итачи беспрекословно выполняет её просьбу. Он захвачен новыми ощущениями и не может сходу подобрать им определение. Его и раньше лечили, но её сила – это что-то совсем другое. Словно... – Что ты чувствуешь? – спрашивает она, вырывая его из статики. – Мне щекотно. – Хм. Она пытается пробить его проблему чакрой, но его тело отторгает её. Хотя тогда, в пещере, у неё получилось. Сакура складывает печати и касается кончиком большого пальца точки в центре солнечного сплетения. И внутренне холодеет. В нём какой-то блок, не дающий её энергии дойти до проблемного участка. Словно кто-то «выключил» его каналы чакры, и извне на них не подействовать. Это не странно. Это страшно. Он берёт её за руку, но вместо того, чтобы положить на грудь, как раньше, разворачивает её к себе и целует в раскрытую ладонь. Потом поднимает взгляд... Алые символы на чёрном фоне. Шаринган. Сакура слышит свой прерывистый вдох, смело встречая его. Её только что отсекли от боли и воспоминаний. – Пожалуйста... – она даже не знает, о чём собирается попросить, но каким-то шестым чувством он угадывает. – Иди сюда. Ему не нужно просить дважды. Он пахнет смолой и можжевельником. Не озоном и ветром, нет. Он пахнет лесом, с лёгкой горчинкой грусти. Она не может им надышаться. Его кожа горячая под её пальцами, и от этого лёгкого касания её пробивает дрожью. Она прослеживает линии его тела, считает шрамы. Она знает, что он мог бы вылечить раны полностью, но не стал. Хотел помнить? На одном месте она останавливается. Тут нет следов клинка, но она знает, почему. Все следы внутри. В том числе отголосок её чакры. – В этом не было необходимости... – Нет. Была. Её глаза такого необычного оттенка. Не зелёный и не голубой, что-то между. Цвет моря на малой глубине. Сакура замирает. Наблюдает, как он склоняется к ней. Обычно его сложно понять, но сейчас намерение вполне читаемо. – Не бойся меня. Он берёт её лицо в ладони, тянет на себя, и она следует за ним, как загипнотизированная. Его губы такие же мягкие и нежные, как она себе представляла, но поцелуй неожиданно жадный. Как будто... – Не бойся, – говорит он между вдохами. Спускается на шею, впиваясь пальцами в кожу. Наверняка останутся следы, но Сакуре плевать. Она плавится от этих простых движений, как воск свечи. В нём что-то горит, странная смесь силы и нежности. Конечно, это не любовь и не страсть. Не было у них времени для любви. Но какая-то связь есть. Кажется, он хотел бы открыться, но годами носимая броня не даёт сделать это так легко. Впрочем, она не лучше. Поэтому Сакура начинает первая. Сначала с одежды, хотя он не просил. Когда она снимает верх, его взгляд прикован к её лицу. Ей приходится положить его руки себе на талию и провести вверх, пока они не достигнут груди, и там он с силой сжимает её, вырывая у девушки болезненный стон. – Ты любишь его? — задаёт он неожиданный вопрос. Она долго молчит, подбирая слова, но в конце отвечает всего одним: – Любила. Это было больно настолько же, насколько эгоистичным было её желание, чтобы он признал её чувства и ответил на них. Ну, он ответил... по-своему. Толку от её признания, если она не нужна? – И что он? Сакура усмехается: – А ты как думаешь? Сбежал. Итачи фыркает: – Глупый маленький брат. – и, потираясь лицом о её грудь, слегка прикусывает сосок, отчего она вскрикивает. – Очень, очень глупый. Она хихикает, но он быстро заставляет её замолчать. Он не целует – он почти кусает. Как будто... Да нет, не может быть. Но он не даёт ей шанса додумать. Его рот, его губы повсюду: изучают, ласкают, требуют. Он прикасается к ней так, словно очень давно этого ждал. Трепетно, жадно, собственнически. Он брат Саске, но они абсолютно разные. И ей не с чем сравнивать, ведь она никогда не была близка с Саске, но почему-то она знает, что с Итачи всё по-другому, и она не хочет думать о том, что «если». Она хочет быть здесь и сейчас. Она не замечает, когда он избавляет её от оставшейся одежды. Просто в какой-то момент обнаруживает, что оба уже обнажены. Итачи не закрывает глаз, когда входит в неё, смотрит, кажется, прямо в душу, и это окончательно отрывает её от реальности. Сдержанность даёт трещину, и их срывает с катушек. Он крепко обнимает её между точками, двигается размашисто, с силой, пока она царапает его спину, гладит по бокам, плечам и подтянутому животу, подаваясь навстречу. Она хочет всего целиком, сразу и одновременно. Она не замечает слабой боли при первом проникновении, и теряется в силе трения внутри. Затем её словно бьёт током, а пространство вспыхивает и рвётся алыми всполохами, оставляя её наедине с ощущениями, которых, кажется, слишком много для её маленького тела. Итачи тяжело наваливается сверху, но затем сгребает её в охапку и переворачивает их на бок. Она слушает его дыхание на своей шее, чувствует руки, лениво гладящие её по животу и груди, и гладит его в ответ. Её чакра горит в нём, – ярко, как вечный огонь. Проходит несколько долгих минут, когда он сцепляет их пальцы в замок и тихо произносит: – Я не сбегу. Сакура улыбается и обнимает его крепче. Это первое обещание от Учихи, в которое ей хочется верить.