Вниз по течению (книга вторая)

«У меня после выпитого разум отключается. И я как лунатик начинаю ходить. Появляется идея, что надо кого-то убить, пока не убили меня. Я после бутылки ночью ходила с вилами, чтобы убить какого-то гада, слышала голоса и пыталась заколоть духов. Потом через пару дней узнала, что кто-то в этот день пропал, и стало страшно. Я боялась, что это я его заколола, но потом в новостях узнала, что его нашли без признаков насильственной смерти, ну и успокоилась. В другой раз пиво подняло меня ночью с мыслью, что меня хотят убить, я тихо прокралась в гараж и там нашла штырёк, пакеты и пилу. Уже когда со штырьком возвращалась в спальню к возлюбленному, то отпустило, стало страшно, что я делаю, ещё минута — и я бы ему этот штырёк в висок воткнула бы. Больше я не пью, боюсь.» — Вот это попадос… — почти с восхищением протянула Марина, когда стих первый, ещё далёкий и глухой раскат землескрипения, — А вовремя-то как! — Но ведь действительно вовремя, — невозмутимо пожал плечами Шатун, — Сейчас в деревне все бросятся молиться, попрячутся, и в общей суматохе сегодня про нас точно никто не вспомнит. — А ничего, что мы плывём прямо… Окончание опасливой фразы потонуло во вновь начавшем подниматься над тайгой низком скрежете, заставляющем вибрировать окружающее пространство. Трое беглецов дождались, когда он отзвучит и смолкнет, а потом заговорили все разом: — Плывём прямо туда! — А может, пристать к берегу и подождать? — Вы чего струсили-то, первый раз что ли? Последние слова принадлежали Шатуну и частично возымели действие. Марина закусила губу и, видимо, устыдившись так несвойственного ей испуга, надолго замолчала. А Натка вспомнила Славу, его рассказ о том, как бесстрашно мчался он на ревущем снегоходе по замёрзшему речному руслу прямо навстречу грозному всеобъемлющему рокоту. И как пробудил этот рассказ в её тогда ещё глупой голове романтические образы и дурацкое благоговение, за которое теперь было невыносимо стыдно. Как же, наверно, смешно было Генералу наблюдать душевные метания очередной втюрившейся в него бабёнки… Трубный глас апокалипсиса нарастал, возносясь над землёй, грозясь заполнить собой весь мир. Разговаривать под эту небесную какофонию не хотелось, поэтому дальше плот скользил по речной глади в подавленном молчании своих пассажиров. А вокруг него серые сумерки уступили место прозрачному полусвету — предвестнику скорого появления солнца. У висящих над восточным горизонтом облаков золотились рваные края, и небо, на котором больше не было видно звёзд, приобретало оттенки индиго. Утренний ветер унёс прочь последние клочья тумана, подарив пейзажу хрустальную чёткость. И эта нежная мимолётная красота настолько не вязалась с внушающими первобытный ужас тяжёлыми звуковыми волнами, накатывающими с севера, что Натка усомнилась на миг — а реально ли происходящее? Не спит ли она сейчас в своей избе, досматривая последний перед пробуждением и потому самый яркий сон? Она слегка ущипнула себя за руку и, желая удостовериться в том, что ничего не изменилось, внимательно огляделась по сторонам. А потом — поддаваясь ежесекундному наитию, обернулась назад, туда, где за их спинами смыкались в перспективе линии берегов. Впоследствии Натка не раз задавала себе вопрос — могло ли всё сложиться по-другому, оглянись она чуть раньше? Успели бы они что-то предпринять? Убраться с середины Реки, спрятаться в густых камышах у кромки воды? Спрашивала и каждый раз понимала, что нет — не успели бы. Даже не заглушай Стон Земли все другие звуки и услышь они издалека рёв догоняющего их катера, ничего бы не изменилось. Слишком заметен был плот на широкой речной глади — заметен издалека и узнаваем. А скорость его не шла ни в какое сравнение с возможностями сотен лошадиных сил, скрытых под вытянутым корпусом моторной машины. Марина и Шатун почуяли неладное, а может, просто увидели остановившийся Наткин взгляд и тоже обернулись, с одинаково вытянувшимися лицами. — Вот и приплыли, — на удивление спокойно, даже равнодушно констатировала Марина в паузе между двумя раскатами землескрипения. А Шатун промолчал, лишь потемнели его серые глаза, да заиграли желваки на враз заострившемся лице. Катер приближался быстро. Увеличивался в размерах, занимая собой всё больше пространства на идеальном полотне утреннего пейзажа, неумолимо надвигался. Совсем скоро стали ясно различимы четыре человеческие фигуры на его палубе, в одной из которых Натка издалека узнала Генерала. Краешек солнечного диска показался из-за еловых крон в ту самую секунду, когда катер догнал плот и, поравнявшись с ним, заглушил мотор. Стон Земли продолжал сотрясать пространство, свежий ветер, разбуженный восходом, подёрнул рябью зеркало Реки, и происходящее снова казалось Натке всего лишь ярким сном. Поэтому она смотрела на Генерала без ярости или ненависти, скорее с восхищением. А он смотрел на неё. Смотрел сверху вниз, поставив одну ногу на борт качающегося катера, заря золотила его кожу, тёмные с благородной проседью волосы растрепал поток встречного воздуха, и, наверное, сейчас он был так же красив, как тогда, когда, оседлав снегоход, мчался по льду Реки к горизонту, изнемогающему от трубного гласа апокалипсиса. А когда улыбнулся — широко и открыто, адресуя эту улыбку вроде бы всем пассажирам плота, но в то же время одной Натке — стал ещё красивее. — Далеко собрались?! — ему пришлось кричать, перекрывая накатывающий с севера рокот и скрежет. Троица беглецов поднялась на ноги. Марина сунула руки в карманы пуховика и нахохлилась, как сердитая ворона. А Дмитрий вернул Генералу такую же лучезарную улыбку. — Да не близко, командир! Желаете присоединиться? Слава комично всплеснул руками. — Чудо! Немой заговорил! Никак исцелился, бродяга? — Вашими молитвами, барин! — И давно? — Да вот… Стон Земли вознёсся на устрашающую высоту, достиг своего апогея, тяжёлая вибрация сдавила барабанные перепонки, и на несколько секунд продолжение разговора стало невозможным. В эти секунды Натка успела разглядеть, что за спиной Славы стоят трое охранников из лабы — неподвижные и собранные, как хорошо дрессированные собаки в ожидании команды. А ещё одна фигура, точнее только её плечи и голова виднеются в рубке катера, за бликующим стеклом. — Я рад за тебя, Шатун! — крикнул Генерал, когда звуковая волна пошла на спад, — Твоё безумие было для нас большой потерей! Но теперь-то мы все вместе горы свернём, а? Бросайте свою посудину, давайте сюда! Марина вздёрнула перед собой руку с оттопыренным средним пальцем, а Дмитрий криво усмехнулся. — Премного благодарствуем, но наша посудина нам милее! Слава устало закатил глаза, затем выразительно кивнул себе за спину — на безмолвные фигуры охранников. — Ребята, ну давайте обойдёмся без некрасивых сцен, кому это нужно? Вы же понимаете, что выбора у вас нет! — А почему это его вдруг не стало? — преувеличенно изумился Шатун, — Что за кидалово, командир? Разве по здешним правилам мы не имеем право идти на все четыре стороны? Я вот, например, свои два раза уже отбегал, меня вы даже искать не должны! Да и девчонки возвращаться не обязаны, разве нет? Генерал развёл руками, словно извиняясь. — Мне жаль, братан, но не в нашем случае. Вы с Натой нам нужны, и сами знаете об этом, раз в бега подались, а? Мы слишком долго вас искали и слишком многим ради этого пожертвовали, чтобы теперь взять и отступить! — Пожертвовали, говоришь?! Жертвовали не вы, а те люди, что лежат теперь на кладбище у деревни! — Шатун побледнел, из его голоса исчезла нарочитая церемонность. Но Славу не смутило ни это, ни прозвучавшие слова. Он даже покивал, соглашаясь с ними. — Те люди тоже! И именно для того, чтобы их жертва не оказалась напрасной, вы должны вернуться. На этот раз средний палец подняла Натка, а чтобы придать этому жесту больше убедительности, рубанула ребром ладони по сгибу локтя. Шатун же громко озвучил адрес, по которому предлагал назойливому катеру незамедлительно отправиться вместе со всеми своими пассажирами. Генерала это не рассердило. Он лишь с добродушной укоризной покачал головой, словно перед ним были не в меру расшалившиеся детишки, и вдруг сделался неуловимо похожим на того самого Деда Мороза, в чьём образе впервые предстал перед Наткой в день их знакомства. Сердце защемило от нахлынувших воспоминаний, и чтобы прогнать неуместную ностальгию, она запальчиво крикнула: — Как ты нас нашёл?! Слава обратил на бывшую любовницу прозрачный взгляд своих неповторимых глаз, в которых, кажется, светилось лёгкое сожаление. — Тебе не понравится ответ, милая! Поехали лучше домой? Тут свежо и очень неуютно. Небеса угрожающе заскрежетали, подтверждая его слова, но Натка не сдвинулась с места, вместо этого издевательски хохотнула. По крайней мере, ей хотелось верить, что смех получился издевательским. — Домой? И где же у меня дом? Слава пожал плечами. — Где сама захочешь! Можешь вернуться в свою избу, можешь в любую другую свободную. А то давай выделим тебе комнату в лабе? Дмитрий, тебя это тоже касается! — Да знаю я ваши комнаты! — Шатун скривился, — Мягонькие! Комфортно в них, конечно, но уж больно скучно. — Никаких мягких комнат! — заверил Генерал, помолчал, выжидая, когда пойдёт на спад очередной раскат землескрипения, и доверительно продолжил: — Серьёзно, ребята! Если вы согласитесь сотрудничать — отныне всё будет по-другому! — Вот как? А если не согласимся? Слава поскучнел. — Вы же понимаете, что сотрудничать всё равно придётся. Так или иначе. Ну и зачем усложнять задачу нам и делать хуже себе? Натка тоскливо оглянулась вокруг. Утренний пейзаж оставался всё также равнодушно красив. Мимо медленно проплывали высокие глиняные берега, ели и кедры высились над ними непроходимой стеной, Река, мерцающим в лучах встающего солнца полотном, убегала в заманчивую даль — на север, туда, куда невезучей троице беглецов теперь, наверное, уже никогда не попасть… И Натке вдруг стало так горько от понимания того, что их долгожданная, выстраданная, вымоленная у судьбы дорога навстречу свободе, мыслями о которой она жила последние недели, закончилась, не успев начаться, что на глаза навернулись слёзы. Боясь показать их друзьям или, хуже того, Генералу, она торопливо заморгала, отвернулась… и встретила упрямый взгляд Марины. Марины, которая держала в опущенной руке невесть когда подобранный с палубы плота топор для колки дров. Едва заметно, но категорично она мотнула головой — нет, не сдадимся! И Натка вдруг поняла, что это и есть очевидный и единственный выход — просто не сдаваться! Потому что согласиться на условия халатов, пусть даже в чём-то снисходительно улучшенные — значит предать себя и друг друга. Предать дорогу к свободе, на которую остаётся призрачный шанс только до того момента, пока они за него борются. Она попятилась назад — к своим вещам. Запустила руку в один из тугих свёртков, нащупала среди складок одежды гладкую рукоятку кухонного ножа и, улыбаясь одними глазами, показала его друзьям. Шатун всё понял, одобрил и взял в руки свой заострённый с одного конца шест, вскинул его перед собой, как копьё. Стон Земли стихал. Душераздирающий скрежет стал глуше, отдалился, паузы между его раскатами увеличились. Во время такой паузы и прозвучал полный сожаления голос Генерала: — Так значит? Что ж, не говорите потом, что я не хотел решить всё по-хорошему. Он отступил от борта катера назад, к рубке, за спины стоящих истуканами охранников. Натка подумала, что сейчас он отдаст им приказ идти на абордаж, охранники спрыгнут на плот, и начнётся бой! Видимо, Шатуну пришла в голову та же мысль — он шагнул вперёд, напружинил ноги… Марина метнулась к нему и замерла рядом с поднятым на уровень плеч топором. Натка присоединилась к друзьям последней, да и оружие ей досталось не самое убедительное, но страха не было. Она встала перед лицом врага спокойно и даже умиротворённо, точно зная, что на этот раз всё делает правильно. Но Генерал не стал посылать своих секьюрити в атаку. Последний раз с сожалением покачав головой, он обернулся и сказал что-то безликой фигуре, чьи плечи и голова тёмным силуэтом виднелись в рубке катера. Силуэт кивнул, и в следующую секунду плавучая машина взревела мотором почти в унисон продолжающему рокотать горизонту. Под её днищем вскипела вода. Натка и Марина непонимающе переглянулись, потом разом посмотрели на Шатуна. А он, судя по застывшему лицу, понял всё ещё до того, как катер медленно подался назад — прочь от плота. Остановился, давая тому возможность, скользя по течению, удалиться вниз по Реке. А затем, набирая скорость, понёсся вперёд — на таран! — Берегись! — закричал Шатун своим спутницам, но предупреждение было запоздалым и напрасным. Как можно, находясь посреди воды на зыбком настиле из связанных вместе брёвен, уберечься от летящих на тебя нескольких тонн взрезающего волны рычащего металла? Раздался оглушительный треск дерева, на миг заглушивший даже продолжающее приглушённо ворчать землескрипение. Натка прямо перед собой увидела облупившуюся краску на хищно вытянутом носу катера, а потом инерция удара швырнула её в сторону — прямо в свинцовые и ещё по-зимнему стылые воды Реки. Странно, но в первые секунды не было холодно. Короткий стремительный полёт и хлёсткий удар об воду, перед которым Натка совершенно не успела сгруппироваться, оглушил её. Безвольно раскинув руки в стороны, она, вниз лицом, начала медленно погружаться в глубину, чувствуя себя при этом почти безмятежно. Но в расслабленно приоткрытый рот хлынула ледяная вода, заставив обмякшее тело выгнуться, как под разрядом электричества, а потом исступлённо забиться, рвануться наверх, к поверхности, к воздуху! — Аааааа! — Натке показалось, что, едва сделав первый жадный вдох, она выпустила его обратно отчаянным криком, но на самом деле лишь сдавленно захрипела. И начала тонуть. Плотная одежда быстро намокала, пропитывалась сковывающим холодом, тянула вниз, и все стремительно тающие силы уходили на то, чтобы суметь удержать голову над поверхностью Реки. Ноги и руки немели, лёгкие спирал недостаток кислорода, из разинутого в ужасе рта неслось сипение вперемешку с бульканьем. А позади этой отчаянной борьбы, позади животного страха и вопящего желания жить, на самом краешке Наткиного сознания толкалось грустное недоумение. Как нелепо и обидно — ведь они только начали свой путь! Неужели всё пережитое и выстраданное здесь… да и не только здесь, а вообще всё, что было в её недолгой и несчастливой жизни — вело вот к этому? К тёмной глубине, лишённой тепла и света, что всё настойчивее тянет в себя наливающееся смертельной слабостью тело? Неужели только эта глубина и была уготована ей с самого начала? И перед тем как погрузиться в воду с головой, едва успев последний раз глотнуть свежего утреннего воздуха, Натка поняла мрачную логику такого финала: провела всю жизнь на дне, в вязкой илистой Мути — в ней и упокоишься… …На этот раз её поволокло куда-то не так резко и не с такой силой, как тогда, когда вышвырнуло с расколовшегося плота, но в глазах всё равно потемнело, а возможность дышать, и без того почти утерянная, пропала окончательно. К счастью, длилось это недолго — почти сразу по глазам ударил солнечный свет, воздух со свистом ворвался в судорожно сжимающиеся лёгкие, и Натка приложилась скулой обо что-то твёрдое, заменившее собой ледяную бездну, в которую она только что погружалась. — Дыши! — между лопаток врезалась чья-то крепкая ладонь, заставив несостоявшуюся утопленницу кашлять и хрипеть. Сипя и всё ещё задыхаясь, Натка попыталась сесть. В этом ей охотно помогли, и, подняв ошарашенные глаза, она увидела перед собой улыбающегося Генерала, почти такого же мокрого, как она сама. Чуть дальше на палубе катера, где они теперь находились, плевался водой, стоя на четвереньках, Шатун. Над ним бдительно замерли трое лабовских охранников, тоже мокрых и, кажется, очень злых. — Всё нормально, милая? — Генерал потянулся рукой к Наткиному лицу, но она отшатнулась от него, колотясь в ознобе. Попыталась что-то сказать, сама ещё не зная что, но лишь бессильно замотала головой, сгорая от унижения, понимая, как жалко они сейчас выглядят — промокшие до нитки, трясущиеся, бессильно копошащиеся у ног победителей! Они, трое бунтарей, рискнувших бросить вызов северной неизвестности, всего трое из всех, кто когда-либо попадал в Нижние Колдыри: она, Дмитрий, Марина… Марина?! Натка завертела головой. Шатун уже перестал отплёвываться от успевшей попасть в лёгкие воды и теперь тяжело дышал, держась за горло, а Марина… Марины на палубе не было. — Марина! — Натка вскочила. Дрожащие ноги подломились от слабости, но она успела швырнуть себя вперёд и ухватиться руками за борт катера, повиснув на нём и шаря глазами по свинцовой поверхности Реки. Марину она увидела сразу. Точнее, лишь её голову, качающуюся на поднятых катером волнах рядом с чем-то тёмным и длинным. Отчаянно заморгав, сумела разглядеть, что подруга держится за одно из брёвен — то немногое, что осталось от их злополучного плота. Держится, похоже, из последних сил — её губы посинели, а глаза, и без того всегда большие и тёмные, теперь напоминали две лужицы дёгтя, расплескавшиеся по белому от холода и потрясения лицу. — Марина!! Боковым зрением Натка увидела, что Шатун тоже попытался встать, но охранники грубо швырнули его обратно на палубу. Плохо соображая, что делает, она перекинула ногу через борт, чтобы прийти на помощь гибнущей подруге, но была кем-то крепко схвачена сзади. — Куда, дура?! — голос Генерала звучал раздражённо, — Мне одного раза хватило тебя вытаскивать! — Там… вон… Марина!! — горло перехватило, — Помоги ей! Скорее!! Натка обернулась назад, насколько это позволили стиснувшие её мужские руки, и встретила совершенно равнодушный взгляд слишком светлых глаз. — Слава… — умоляюще прошептала она, уже понимая, что такой взгляд означает. — Прости, милая, но тебе пора понять, насколько высоки ставки. Ты недостаточно серьёзно… Не дослушав, Натка снова рванулась к борту катера с такой силой, что Генерал на миг ослабил хватку, что позволило ей вновь вцепиться в поручень. — Марина!! Марину продолжало сносить вниз по Реке. Она уже погрузилась в воду так, что на поверхности оставалось лишь мертвенно-бледное, как маска, лицо, да руки, из последних сил продолжающие цепляться за бревно. Генерал больше не пытался оттащить Натку от борта, лишь крепко держал за плечи, не мешая смотреть на то, как течение уносит Марину всё дальше, как снова и снова соскальзывают её пальцы с мокрой древесины, как лицо раз за разом погружается под воду, чтобы потом опять показаться на поверхности, и как это происходит всё реже и реже, пока наконец из глубины не поднимается лишь стайка невесомых пузырей… И как по успокоившейся Реке только редкие обломки плота упрямо продолжают свой путь на север… Ноги, трясущиеся от слабости и всепроникающего холода, всё-таки подогнулись, и Натка рухнула на колени. Скорчилась, уткнулась лбом в ледяной металл палубы, протяжно заскулила, уже не думая о том, как унизительно и жалко выглядит со стороны. Генерал больше не держал её. Он отошёл в сторону и деловито оглядевшись, распорядился: — Возвращаемся! Нам всем нужно поскорее попасть в тепло. А мокрую одежду лучше снять прямо сейчас. И пока Натка мучительно пыталась понять, как можно вести себя так спокойно и буднично после всего, что только что здесь произошло, Слава шагнул к рубке, стукнул кулаком по её полуоткрытой двери и позвал: — Клим, уснул там что ли? Заводи, говорю! Натка медленно подняла голову. Пристально и недоверчиво вгляделась в тёмный мужской силуэт, по-прежнему видневшийся за грязным стеклом. Тот был плохо различим, сидел к ней вполоборота, но было что-то очень знакомое в упрямом наклоне головы и чуть сведённых вперёд широких плечах. А когда из рубки донёсся приглушённый голос, о чём-то спросивший Генерала, сомнений никаких не осталось. — Заводи-заводи! — нетерпеливо ответил Слава несостоявшемуся Наткиному жениху, — Кто был нужен — того уже вытащили. Катер рявкнул мотором, его тряхнуло. Палуба слегка накренилась, но Натка этого не заметила. Тело внезапно перестало чувствовать холод, дрожь унялась, а мышцы налились вибрирующей энергией, требующей выхода. Она легко, почти грациозно, поднялась на ноги и одним длинным скачком оказалась у дверей рубки. Рванула её на себя, чему никто не воспрепятствовал. Возможно, Генерал не успел среагировать, поскольку не ожидал от почти утопленницы такой прыти, но скорее всего ему просто было интересно посмотреть, что будет. Ведь жизнь в таёжной глуши, как ни крути, скудна на развлечения. Клим сидел за штурвалом. Клим, в пятнистой форме охранника, на удивление гладко выбритый и очень коротко остриженный, без дурацкой, но уже привычной для всех причёски «под горшок». Клим, ссутулившийся, с погасшими глазами, где-то потерявший ту самую искру безбашенности, которая не раз навлекала на его буйную голову гнев односельчан, но при этом была неизменной частью его неповторимого Я. Врываясь в рубку, Натка была готова крушить и ломать, летать и сверкать, бить и кусать, но, увидев этого нового Клима, встретив взгляд его потухших глаз, из которых без следа исчезло что-то неуловимое, но очень важное, замерла на месте. И они просто молча смотрели друг на друга, пока появившийся за Наткиной спиной Генерал не увлёк её вон из рубки, наружу, где за недостижимым теперь северным горизонтом последний раз пророкотал и смолк Стон Земли.