Вниз по течению (книга вторая)

Когда-то Лобачевский думал, кутаясь в пальто, Как мир прямолинеен, видно что-то здесь не то». Но он вгляделся пристальней в загадочную высь, И там все параллельные его пересеклись… Песня «Удивляюсь» Автор неизвестен. Стелется под ноги тротуар, уже покрывшийся слоем снега. Снег не лежит на месте, он перемещается, летит позёмкой, сквозь него проступает тёмный асфальт, образует движущиеся узоры. Если смотреть на них сквозь прикрытые ресницы, то можно различить смутные очертания знакомых и незнакомых лиц. Лица двигают бровями, открывают рты, словно хотят сказать что-то, игриво подмигивают… Но на этот раз Натке не нужно их бояться. На этот раз они действительно всего лишь игра её воображения, которой она решила скоротать дорогу, а не грозные предвестники подступающего делирия. На этот раз вообще многое иначе. Да, она снова оказалась морозной ночью одна-одинёшенька в безлюдной промзоне, но это не походило на повтор событий полугодовой давности. Скорее на их правку, редактуру, глобальный ремастеринг. И отличалась сегодняшняя действительность от минувшей, как чистовик от черновика. Нынче Натке не мёрзло — пусть на ней, как и в прошлый раз, оказалась куцая куртёшка и изношенные ботинки, но в этом мире они не пропускали холода. Она больше не чувствовала опьянения — выпитый алкоголь остался в иной реальности и здесь силы не имел. А главное — теперь, оказавшись в ночи без крыши над головой, она не была беспомощна и растеряна, а точно знала, куда идти и что делать. Где-то там впереди, уже совсем недалеко, за метельной пеленой светится тёплой желтизной окно. Маленькое квадратное окно строительного вагончика. Нужно прийти к этому вагончику, подняться по трём грубо сколоченным ступенькам и постучаться в дверь. Её откроет добродушный бородач Митрий, который вовсе не замёрз когда-то пьяным на обочине дороги, потому что в этой вероятностной реальности она — Натка — борется. За себя и за него. Они сядут в уютном тепле под тиканье ходиков, будут греть ладони о горячие чашки, исходящие ароматным кофейным паром, и Натка расскажет этому человеку, невольно ставшему переломным этапом в её жизни, всё, что увидела и узнала за последние месяцы. Всё, что пришлось пережить и понять. Всё, чему ещё только предстоит произойти. И он ей обязательно поверит. Они вместе подумают о том, что делать дальше. Попытаться ли разыскать Шатуна и Марину, которые на этой страничке мироздания вполне могли и не стать подневольными испытуемыми затерянной в сибирских лесах секретной лаборатории и проживать совсем иную жизнь? Обнаружить ли саму лабораторию и предать её существование огласке? Прекратить бесчеловечные опыты над людьми, освободить пленников, наказать организаторов и участников всего этого? Трудно? Рискованно? Но разве может быть что-то невозможное или опасное для человека, в любой момент способного скользнуть между невидимыми стыками реальностей в другой вариант этого мира, где всё будет иначе? Генерал недавно сказал правду — одни люди всегда равнее других. Можно сколько угодно считать несправедливым то, что кому-то от рождения дано всё, а кому-то ничего, но такова жизнь. Вот пусть и не обижается, когда они с Наткой встретятся снова. Потому что ей дано то, чего не дано ему, и она намерена сполна воспользоваться своим преимуществом. Натка криво улыбнулась, незаметно для самой себя ускоряя шаг. С весёлым злорадством представила, как халаты где-то очень далеко, в ином здесь и в ином когда, открывают мягкую палату, чтобы никого в ней не найти. О пропавшей из четырёх стен узнице будет напоминать разве что пара двухцветных волос на смятой постели, золотистых с одного конца и чёрных — с другого… Звонко расхохотавшись, она перешла на бег. И бежала, раскинув руки, по обледенелому асфальту сквозь вьюжные вихри, пока не увидела впереди жёлтый квадрат светящегося окна на фоне силуэта строительной бытовки. За оконным стеклом цветными пятнами виднелись развешанные по стенам картины.