слушай, я тебе люблю. listen, i love you

Золотистый свет осеннего солнца пробивался сквозь кроны деревьев, мягко озаряя тихий парк. Лёгкий ветерок шелестел хрустящей листвой, закручивая её вихрем вокруг клетчатого пледа, на котором сидела Энн Ширли — её рыжие волосы струились потоком огня в лучах заката. Напротив сидел Гилберт Блайт, наблюдая, как ветер играет с её прядями, обрамляющими её лицо. Она была прекрасна. Она всегда была прекрасна — но в этот миг, в этот день, она казалась ему почти неземной. Возможно, потому, что он наконец-то принял решение. Сегодня он скажет ей. Энн подняла термос с чаем, и её голубые глаза искрились. —Это была гениальная идея, Гил. Клянусь, если бы мне пришлось выводить ещё хоть одно слово о поэзии XIX века, я бы просто взорвалась. Гилберт рассмеялся, но его сердце бешено стучало. —Подумал, тебе нужна передышка. И, возможно, глоток свежего воздуха. — И яблочные тарталетки, — с ухмылкой добавила она, потянувшись к тарелке, которую он принёс. — Ты и правда знаешь меня слишком хорошо. Лучше, чем ты можешь представить, — подумал он. Он смотрел, как она откусывает кусочек, и её глаза блаженно закрываются. В Энн было тысяча мелочей, которые он обожал — её пылкий нрав, то, как она говорит, размахивая руками, как её смех делал мир светлее. Он любил её так долго, носил это чувство в себе, словно тайну, начертанную на сердце. Но сегодня он хотел, чтобы она это узнала. Он сделал вдох, собираясь с духом: —Энн… Она подняла на него взгляд, не прожевав до конца, в её глазах читалось любопытство. —М-м? Гилберт всего на мгновение, прежде чем потянуться через плед и коснуться её пальцев своими. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Энн замерла. В его голосе было нечто — нечто новое. Гилберт выдохнул, и его карие глаза с тихой, но невероятной силой встретились с её взглядом. — Я люблю тебя, Энн. Слова прозвучали тихо, но в них был вес всех прожитых лет. — Я любил тебя столько, сколько себя помню. И сколько я ни пытался, я не могу перестать тебя любить. Между ними воцарилась тишина. Весь мир вокруг померк, оставив лишь шелест ветра и тепло его прикосновения к её руке. Энн перехватило дыхание. Она смотрела на него и впервые по-настоящему увидела это — любовь, глубокую и непоколебимую, что читалась в каждом его взгляде, в каждом мгновении, проведённом рядом с ней. Её губы приоткрылись, но слов не последовало. Потому что что-то внутри неё сдвинулось, развернулось, подобно осенним листьям вокруг. Мысли Энн путались. Гилберт любил её. Она смотрела на него, его рука всё ещё лежала на её руке, и тепло Гилберта просачивалось сквозь нежную кожу Энн. Его слова повисли в прохладном осеннем воздухе, ожидая — ожидая, когда же она что-нибудь скажет, что угодно. Она должна была догадаться. Возможно, в глубине души она и знала — знала, скрытое годами соперничества и дружбы, под тем, как он неизменно был рядом, под тем, как его взгляд всегда находил её в самой многолюдной комнате. Но любовь? Она сглотнула, чувствуя, как сердце глухо и настойчиво бьётся о её рёбра. —Гилберт… Я… — голос её оборвался, она лишь покачала головой,— Ты не можешь говорить это всерьёз. В его карих глазах промелькнула быстрая, словно укол, тень боли, но он не отпустил её руку. —Могу. И говорю. Энн отстранилась, обхватив себя руками, словно пытаясь устоять под тяжестью его слов. —Ты не можешь, — проговорила она тише прежнего. — Я упрямая и вечно спорю. Я слишком много говорю и теряю голову. Я вообще ударила тебя учебником при первой же встрече, ради всего святого,— она нервно рассмеялась, но в смехе её слышалась какая-то иная нота – что-то хрупкое и беззащитное. —Я не… Я не та, в кого влюбляются, Гилберт. Он тихо выдохнул и покачал головой, будто она совершенно не понимала сути. — Энн, — произнёс он твёрдо и мягко, — Я люблю в тебе каждую частицу. Она подняла на него взгляд, и вся её неуверенность отразилась в легкой морщинке между бровей. Гилберт наклонился вперёд, не отрывая от неё глаз. —Я люблю то, как ты споришь, потому что это значит, что тебе не всё равно. Я люблю то, как ты увлекаешься, потому что это показывает, сколько страсти ты хранишь для вещей, которые любишь. Я люблю то, как твой ум никогда не останавливается, как ты светишься, когда говоришь о книгах, или когда смотришь на звёзды, будто они шепчут свои секреты только тебе. Он улыбнулся, и в улыбке его была лёгкая грусть. —И да – даже тогда, когда ты ударила меня учебником. Потому что это был первый раз, когда ты по-настоящему увидела меня и заговорила со мной. Энн выпустила воздух, которого даже не осознавала, что задерживала. —Ты не обязана отвечать мне взаимностью, — мягко сказал Гилберт. — Но не говори, что я тебя не люблю. Потому что люблю. Всю тебя. Её сердце сжалось от боли, сокрушаясь так, как она не могла до конца понять. Она столько лет жила с убеждением, что должна быть необыкновенной, чтобы её полюбили, что ей необходимо доказывать свою ценность. А тут Гилберт, который говорит ей, что она уже такая и есть. Губы Энн разомкнулись, но слов она так и не нашла. И тогда она просто посмотрела на него — по-настоящему посмотрела — и впервые позволила себе задуматься: а что, если она всё это время тоже была в него влюблена? Гилберт наблюдал за Энн: за тем, как её губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не могла подобрать слов. Как в её голубых глазах вспыхнуло что-то неуверенное, что-то беззащитное. Но он ещё не закончил. Он провёл слишком много лет, храня эти слова внутри себя в взаперти. Теперь, когда они начали вырываться наружу, он уже не мог остановиться. —Помнишь прошлую зиму? — спросил он тише, будто боясь спугнуть её. — Когда ты попала в ту метель по дороге домой из библиотеки? Энн моргнула, застигнутая врасплох. —Конечно, — пробормотала она. — Я думала, что замерзну насмерть, даже не добравшись до дома. Гилберт тихо улыбнулся. —Я шёл за тобой той ночью. Держался поодаль. Её глаза расширились. —Ты что? —Я не хотел, чтобы ты знала, что я рядом. Мне просто нужно было убедиться, что ты доберёшься домой в безопасности. Он тихонько рассмеялся, качая головой.— А потом ты остановилась прямо посреди тротуара, чтобы поймать снежинки языком. Щёки Энн залил румянец. —О… —Ты выглядела такой счастливой, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на благоговение. — Был лютый холод, ты едва видела, куда идёшь, но в тот момент тебя это не волновало. И я тогда подумал… что готов смотреть на тебя так вечность. У Энн перехватило дыхание. Взгляд Гилберта смягчился, словно он снова видел перед собой ту самую Энн. —Или тот раз, когда ты уснула в библиотеке, — продолжил он. — Ты должна была готовиться к экзаменам, а сама свернулась калачиком в одном из тех ужасных кресел и начала бормотать во сне о поэзии. Он улыбнулся при этом воспоминании. — Я просидел всю ночь, заканчивая свою работу, просто чтобы быть рядом, когда ты проснёшься. У Энн сжалось в груди. Он всегда был рядом. Энн столько лет думала, что любовь должна быть сложной, драматичной, словно сошедшей со страниц трагического романа. Но любовь Гилберта никогда не была ни громкой, ни требовательной. Она была тихой. Надёжной. Всегда рядом, всегда терпеливо ждала, когда она наконец её заметит. Он подарил ей лёгкую, почти робкую улыбку. —И, Энн… помнишь прошлую осень? Когда ты нашла того бездомного кота у своего дома и пыталась уговорить меня протащить его внутрь? Энн невольно рассмеялась. —Помню. Ты отказался. —Да, — признался Гилберт, усмехаясь. — Но не потому, что не хотел помочь. Мне просто нравилось смотреть, как ты отстаиваешь свою позицию, будто это дело жизни и смерти. Он покачал головой, и голос его стал ещё тише. —В этом всё дело, Энн. Ты заставляешь всё вокруг казаться важным. Ты превращаешь самые простые мгновения в истории, которые хочется рассказывать. И я люблю тебя за это. За всё это. В груди Энн что-то разомкнулось — что-то острое, трепетное и невероятно прекрасное одновременно. Она столько времени убегала от этого, притворяясь, что не замечает, как он на неё смотрит, делая вид, что не чувствует того ответного притяжения в собственном сердце всякий раз, когда он вот так улыбался ей. И внезапно она не смогла выносить эту игру ни секунды больше. Не думая, не колеблясь, она потянулась к нему, вцепившись пальцами в ворот его свитера, чтобы стереть пустоту между ними. И поцеловала. Гилберт резко вдохнул, но его изумление растаяло почти мгновенно. Он прикрыл её лицо своими ладонями и ответил на поцелуй — медленно, глубоко, словно ждал этого целую вечность. Когда они наконец разомкнули объятия, руки Энн всё ещё сжимали его свитер, а её лоб покоился на его лбу. —Я тоже тебя люблю, Гилберт, — прошептала она, и её голос был тише дыхания. — Кажется, я всегда тебя любила. Гилберт издал тихий, почти не верящий счастливый смешок и провёл большим пальцем по её щеке. –Тогда давай не будем терять больше ни минуты, — пробормотал он. И когда Энн снова поцеловала его, она поняла всем сердцем – что нигде на свете ей не могло быть лучше, чем здесь.