утро

Молодой Платон ненавидел утро. Особенно такое, когда солнце бьёт прямо в глаза, телефон разрывается уведомлениями, а Кирилл Бледный уже пятый раз стучит в дверь, будто это не съёмная хата, а концертная площадка. — Пла-а-атон, — тянет он, — если ты не откроешь, я начну читать рэп под дверью. — Угроза принята, — бормочет Платон, утыкаясь лицом в подушку. — Иди домой. — Я уже дома, — радостно сообщает Кирилл. — Я с пакетами. И с идеями. Это хуже, чем рэп под дверью. Платон всё-таки открывает. В растянутой футболке, с растрёпанными волосами и лицом человека, который не подписывался на социальное взаимодействие до обеда. Кирилл вваливается внутрь, как будто его ждали: куртка летит на стул, пакеты — на стол, сам он — на диван. — Ты видел бит, который я вчера скинул? — Видел. — И? — Он громкий. — Это комплимент? — Это факт. Кирилл хмыкает. Он вообще любит Платона именно таким — колючим, резким, с вечным видом «мне всё равно», хотя оба знают: не всё равно. Никогда. Платон роется в пакетах, достаёт энергетик, морщится. — Ты опять взял этот. — Он рабочий. — Он отвратительный. — Как и ты до первого кофе. Платон бросает в него салфеткой. Кирилл ловит, смеётся. Смех у него громкий, заразный, будто он всегда на сцене, даже на кухне, даже в девять утра. Через час они уже сидят на полу, среди проводов, ноутбуков и обрывков текстов. Платон пишет, стирает, снова пишет. Кирилл ходит кругами, бормочет строчки, иногда останавливается слишком близко. — Не дыши мне в ухо. — Ты сам сюда сел. — Это МОЙ пол. — Тогда я тоже твой. Платон замирает на секунду, потом фыркает: — Иди ты. Но Кирилл никуда не идёт. Он просто садится рядом. Плечо к плечу. Без пафоса, без слов. Так, как у них всегда: шумно, странно, немного на грани — но по-настоящему. Снаружи город живёт своей жизнью. А у них — свой маленький беспорядок, где из хаоса почему-то всегда рождается что-то настоящее. И Платон, как бы он ни ворчал, это ценит.