О приметах и желаниях

Кэйа не верит в новогодние приметы. И не верил никогда. Ну правда, разве вот это «загадай желание под бой курантов, и оно обязательно исполнится» и «как новый год встретишь, так его и проведешь» – не бред? Да даже вбросы из сомнительных пабликов «Вконтакте» по типу «попрыгай на одной ноге пять раз, сделай кувырок, напиши в пропуске номер банковской карточки и три циферки сзади и загляни под подушку – там будет айфон» вызывали больше доверия. (По крайней мере, будучи ребенком, Кэйа не был разочарован в отсутствии результата – он всегда спал без подушки, так что технически условия считались невыполненными.) А сам повод для празднования праотцы выбрали, честно говоря, сомнительный. Извините, а мы отмечаем... что именно? Ночной кошмар эпилептиков, криво обмотанный вокруг елки? Незаконно огромное количество салатов, исход у которых всегда один и, спойлер, не очень хороший? Собрание всех знакомых-незнакомых родственников в тесной квартирке и обязательно следующее из этого выгорание на ближайшие три недели? И, самое главное, почему именно в середине зимы – это что, какой-то открытый протест перфекционизму? Находясь в фазе юношеского максимализма, Кэйа был уверен: если бы эти приметы не были глупой выдумкой, то люди бы буквально жили во временной петле, проводя каждый божий день среди селедок под шубой, оливье, мандаринов, от запаха которых уже начинает тошнить, порядком надоевших «last christmas» и «snowman» и километров чужих сторис, ведь все считают, что кому-то правда интересно смотреть на однотипное разнообразие праздничного стола и гирлянды на фоне роскошных ковров на стенах. Но сезоны сменяют друг друга один за другим, искусственные ели убираются в картонные коробки в крайнем случае в конце апреля, а от запаха оливье только самых голодных не подташнивает через неделю после празднества. Поэтому все это – сплошной фарс, попытка манипулировать людьми, заставлять их корчить из себя хоть какое-то подобие счастливого человека на время отсчета последних секунд до полуночи. Притворство. Повзрослев, Кэйа с его абсолютно понятными и объяснимыми безразличием и пустотой внутри просто не хочет забивать голову ничем лишним. Есть возможность выпить за чужой счет, вот и ладненько, а что делают остальные – не его забота. Пусть извращаются над обычным днем так, как только пожелают. Да-да, и эти идиотские приметы тоже в списке. Прошлый новый год Кэйа встречает, зажавшись с Дилюком в тесной и очень грязной кабинке туалета безымянного бара – даже не бара, так, кабачка, – рваными влажными поцелуями, в которых нет ничего, кроме животного отчаяния, пытаясь утопить остатки здравомыслия в океане лжи, пытаясь убедить себя, что Дилюк – тот человек. Правильный. Родной, в конце концов. Что все эти расхождения и схождения обратно, длящиеся не один месяц и даже не год – просто сложный период, и все будет хорошо. Когда-нибудь. Маневр отчего-то не удается. Эта самая пустота внутри – разъедающая, и где-то на задворках затуманенного сознания, шатаясь, ковыляет расплывчатая мысль: «Между нами все не в порядке». По правде говоря, никогда и не было. Раньше все связанное с Дилюком, начиная с жадных поцелуев в курилке университета и заканчивая неоновой татуировкой на его левой ягодице, казалось неестественно ярким, искаженным, словно кто-то каждый раз редактировал фотографию их отношений, не умея пользоваться кривыми. Вывернутые наизнанку чувства накрывали Кэйю агрессивной высокой волной, втаптывали в грязный песок, забивавшийся в легкие, иссушали до дна и отступали до поры до времени. Отходил всегда долго, склеивал жизнь по кусочкам – хотя какая это была жизнь, если держалась только на алкоголе и искренней вере в то, что все у них хорошо, а злые слезы бессилия и ночные истерики – это просто изюминка такая, огонек, страсть, которой можно только завидовать. И даже теряя после каждого столкновения частичку себя, чувствуя, как где-то в районе сердца разрастается болезненная червоточина, стирающая Кэйю в порошок, он все продолжал игнорировать свой собственный организм и, только научившись жить заново, погружался в самую пучину. Проходил весь ад с самого начала – и шел по второму кругу. Раньше чувства были. Неважно, насколько сильно они разрушали его, главное, что Кэйа мог точно сказать, что он хотя бы жив, ведь, как Дамблдор говорил каждый год во время марафона «Гарри Поттера» по телевизору – того самого дурацкого новогоднего марафона, страдания доказывали, что он оставался человеком. Боль – удел человеческий. Раньше чувства были. Теперь Кэйа не ощущает ничего. Только влажный горячий язык в горле, пальцы под рубашкой и чужое возбуждение. Сначала думает, что его глючит, берет инициативу на себя, вжимая раскрасневшегося Дилюка в картонную перегородку, исписанную похабными надписями. Покрывает лиловыми засосами шею, ловит опухшими губами жадные собственнические поцелуи, но, словно читая плохую книгу, хочет только, чтобы ночь поскорее закончилась. Растерянно ослабляет напор, обмякает в чужих руках, позволяя делать с собой все, что угодно. Бушующие волны безрезультатно бьются о тонкую оболочку того, что осталось от Кэйи. Нельзя уничтожить то, что уже уничтожено. Сплошное безумие. Хотя чему тут удивляться? То, что и тело, и разум в какой-то момент подведут Кэйю, который, кстати говоря, относился к ним наплевательски, было вполне ожидаемо – и это, вообще-то, они еще сжалились. Если бы воздавали по заслугам в полной мере, от Кэйи бы правда осталась одна оболочка и могильная плита с его именем. Пока куранты торжественно отбивают двенадцать ударов, приближающих человечество к концу существования, пока дилюковы шершавые ладони опускаются к ремню, Кэйа откидывает голову к холодной стене. Плечи мелко подрагивают, и губы растягиваются в истеричной улыбке. Почти мертвый, он вдруг осознает, как сильно хочет жить. Прочувствовать все то, чего избегал так долго. Понять, в конце концов, каково это – быть счастливым. Без Дилюка. Глотая отдающие горечью слезы, в последние уходящие секунды старого года Кэйа загадывает желание. Не успев обдумать, все еще не веря, что он это делает, слипшимися губами бормочет что-то о нормальной жизни. На периферии сознания водят хороводы спокойствие за руку с любовью. Он не надеется, что это сработает. Через пару месяцев в его жизни появляется Альбедо. Без какой-то необычной истории, просто появляется и все. Тихо прогуливает пару физкультуры, отсиживаясь в курилке вместе с одногруппниками. Он затягивается дешевой сигаретой, увлеченно рассматривая пятно на стене годовалой давности, мерно покачивая головой в такт музыки, играющей в проводных наушниках. Кэйа, сбежавший посреди лекции, чтобы попытаться стрельнуть чапман у Джинн, только удивленно окидывает того взглядом. Как давно он здесь учится? Сигарет не получает, только сетования и жалобы на то, что до стипендии еще две недели. Не расстраивается – ситуация знакомая, привычная, хоть нудную пару пропустил, и на том спасибо. Почти настраивается на то, чтобы позвонить Дилюку с просьбой купить хоть что-нибудь, когда вселенная посылает ему знак, что идея – просто ужас. Тихий, чуть хриплый голос окликает Кэйю на выходе с территории университета. Альбедо протягивает упаковку, предлагая взять сигарету самому. Как и все подобные дешевки, эти просто отвратительны. От едкого дыма, такого непривычного после трех лет ментоловой добавки, Кэйа чуть не закашливается, смотрит на неожиданного благодетеля напряженно, но тот позволяет себе лишь легкую улыбку – о, эту улыбку, – и бормочет что-то о невозможности выбирать, будучи бедным студентом. Они больше не пересекаются, учась не только на разных курсах, но и на разных факультетах, но Кэйе хватает и этой встречи. Поначалу уверенный, что забудет о тихом невзрачном первокурснике через неделю, он ловит себя, когда листает чужой инстаграм, выведанный у безымянной студентки с химфака. Смотрит на фотографии день, второй, разглядывает каждую детальку и пятнышко, пытаясь понять, что из себя представляет парнишка с отвратительным вкусом на сигареты. Он не знает, почему его так тянет к Альбедо, но чувствует (вот так сюрприз), что направление он выбрал правильное. И не ошибается. Кэйа ищет встреч в курилке, упорно сбегая с лекций, а после не приходя на них вообще. Заучивает чужое расписание лучше, чем свое собственное – за два года учебы так и не запомнил, где находится половина аудиторий. Из кожи вон лезет по своим меркам – и не зря. Альбедо оказывается таким искренним, кристально чистым, как роса ранним летним утром. Мягкая улыбка, адресованная только Кэйе в ответ на его неловкие шутливые подкаты, трогающая израненную душу солнечным лучом. Случайное соприкосновение, когда оба тянутся поднять упавшие ключи от комнаты в общежитии. Взгляд холодных глаз, такой теплый и трепетный, когда, проходясь по головам окружающим, останавливается на синих волосах. Кэйа влюблен, и это ясно как день для всех, но не для него. Чувств слишком много, Кэйа путается, не может выбрать, но выбирать и не приходится. Они все правильные. Нужные. Совсем не причиняют боли, и это удивляет больше всего. Накатывая теплыми ленивыми волнами, ласкают Кэйю, словно тот прибрежный песок на солнечном пляже. Он и сам не замечает, как зияющие пустоты, оставленные Дилюком, постепенно заполняются всем тем, что дает ему Альбедо. Спокойствие. Надежда. Дурацкие сигареты без ментола. Они впервые целуются теплой летней ночью, заправляя в каких-то дебрях старенькую ладу Джинн, одолженную на неопределенный срок. Альбедо обнимает Кэйю со спины, утыкаясь холодным носом в клетчатую рубашку, заставляет того вздрогнуть. Смеется долго-долго, улыбается широко, а потом мягко тыкается в чужие губы, словно спрашивает позволения продолжить. Альбедо пахнет бензином, вишневой жвачкой и чем-то медовым, а его губы, сухие и истрескавшиеся, все еще хранят на себе привкус ванильной гигиенички. Поцелуи с ним – все равно, что прикосновение стрекозиных крылышек к серебряной глади пруда, и Кэйа упивается этим ощущением, доступным исключительно ему. Альбедо улыбается, дышит в губы и рассыпается в тысячах слов благодарности, хотя Кэйа точно знает, что благодарить его не за что. Однако ничего не говорит, вслушивается в тихий шепот, такой родной и любимый. Смакует непривычное чувство покоя и… счастья? Определенно, да. Не думает о Дилюке, даже когда одним движением заносит контакт в черный список. Кэйа на тысячу процентов уверен, что жив. Гирлянда на стене сияет и переливается, а Кэйе, такому ярому хейтеру всего новогоднего в отставке, это нравится. Они включили самый медленный режим переключения, поэтому разноцветные огоньки сменяют друг друга плавно, совершенно не собираясь превращать тесную комнатушку в пыточную и ночной кошмар эпилептика. Елка стоит на трехногой табуретке и для пущей безопасности примотана к сидению по меньшей мере двумя катушками скотча. Альбедо, больше всех переживающий за сохранность спасенных раритетных советских игрушек, с самого начала настоял на том, чтобы оставить нижние ветви пустыми. Полосатый виновник таких предосторожностей и причина комичности бедной елки по кличке Жорий довольно жмурится и мурлычет, растянувшись пузом кверху на кэйиных коленях. Альбедо замерзшим котенком сворачивается на чужой груди, уткнувшись в ямку между ключицами все-еще-и-вероятно-вечно холодным носом, рассеянно перебирает синеватые пряди и тихонько подпевает шепелявящему радиоприемнику. «Last christmas». Как неожиданно. Альбедо пахнет мандаринами и крабовым салатом. Кэйа смотрит на него и чувствует, как губы расползаются в пьянящей восторженной улыбке. Поразительно, как все то, что раздражало его еще несколько лет назад, кажется сейчас таким правильным, нужным. Обволакивает теплом и заботой. Кэйа перебивает свои же мысли: конечно, кажется, а как иначе? Море салатов, искусственного снега на окнах и ободков с заячьими ушками – все это неотъемлемая часть альбедова мира. Любя его больше всего на свете, Кэйа готов хоть в культ вступить по мановению белоснежной руки, что уж говорить о приобщении к новогодней суете. Мысль, что Кэйа все эти годы просто праздновал не с теми людьми, ускользает из сознания, и бог с ней. Какая разница, что было до, если сейчас все так хорошо? Разморенный уютом, не замечает, как погружается в дрему. Просыпается только от невесомого поцелуя, оглядывается сонно, не сразу понимая, где он, что он и когда он. Большая стрелка на наручных часах приближается к двенадцати. Альбедо вновь головой на Кэйю ложится и, как только слышит звуки курантов из завывающего радио, шепчет так тепло и нежно, будто укутывает в бабушкин свитер: «Загадай желание». И Кэйа, опьяненный, но не алкоголем, а чистой и искренней любовью, и правда загадывает. Пусть это волшебство никогда не заканчивается. Чудо с самой замечательной улыбкой на свете устраивается на груди поудобнее, и что-то Кэйе подсказывает, что так оно и будет. Кэйа все еще не верит в новогодние приметы, но сбывшееся в прошлом году желание говорит само за себя. Кэйа не верит в приметы, но он верит в любовь.