Пирожки

Кухня на площади Гриммо пережила многое: проклятия, семейные скандалы, экстренные совещания Ордена Феникса. Но к муке она была не готова. Гарри стоял у стола, по локоть белый, как привидение, и с сосредоточенным видом лепил пирожки. Сосредоточенность была показной: каждый раз, когда Гермиона наклонялась за скалкой или тянулась к миске, он забывал, что именно делает, и лепил нечто, больше похожее на амебу. — Гарри, ты опять запечатываешь начинку снаружи, — терпеливо сказала Гермиона, тоже вся в муке. Белая полоса пересекала ей щёку, как боевая раскраска. — Начинка должна быть внутри. — Я экспериментирую, — серьезно ответил Гарри. — Это… поствоенная кухня. Свобода формы. — Свобода формы — это когда пирожок можно есть, — фыркнула она и аккуратно развернула его "эксперимент", возвращая начинку туда, где ей и полагалось быть. Они готовили молча секунд десять. Это был рекорд. — Знаешь, — сказал Гарри, — я убивал Тёмного лорда. Но тесто — это страшнее. — Тесто чувствует страх, — невозмутимо ответила Гермиона. — Оно этим питается. Она потянулась за мукой, миска предательски скользнула, и белое облако взмыло в воздух. Гарри чихнул. Гермиона рассмеялась — громко, свободно, так, как не смеялась уже давно. Гарри посмотрел на неё и понял, что вот он — момент, ради которого стоило пережить всё остальное. — У тебя мука на носу, — сказал он. — У тебя вообще всё, — парировала она. Он сделал шаг ближе, чтобы "исправить ситуацию", но вместо носа коснулся её щеки. Гермиона замерла, потом тоже шагнула ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Мы вообще-то готовим, — сказала она, но голос был уже не очень убедительным. — Это стратегическая пауза, — ответил Гарри. Он осторожно вытер муку с её щеки большим пальцем — и только добавил ещё больше. Гермиона посмотрела на него с видом человека, который только что понял, что правила отменены. — Всё, — сказала она и хлопнула его ладонями по груди, оставив два отчетливых мучных отпечатка. — Теперь ты официально испорчен. — Я был испорчен задолго до этого, — улыбнулся Гарри. Они рассмеялись одновременно, и как-то само собой получилось, что смех закончился поцелуем. Неловким, сладким, с привкусом муки и начинки. Стол остался без присмотра, пирожки — без формы, мир — без угроз. В этот момент дверь на кухню скрипнула. Рон вошёл, окинул взглядом картину: стол в муке, два человека, которые явно забыли о существовании реальности, и пирожки, сиротливо лежащие на блюде. Он хмыкнул, взял один, обдул, откусил и, уже выходя, пробормотал почти шёпотом: — Целуются… А я-то голодный. Дверь закрылась. Гарри и Гермиона продолжали целоваться, не замечая ни Рона, ни пирожков, ни того, что кухня на площади Гриммо наконец-то стала просто кухней.