Пока Мы Живы

      Сначала я думала, что все это мне снится. Грузовик тряхнуло, будто кто-то резко дёрнул его назад. Потом ещё раз — сильнее. Металл заскрежетал, словно ему больно. Я вцепилась в край ящика, когда нас повело в сторону.       Где-то внутри меня вдруг поднялось странное, липкое чувство — как перед падением во сне, когда понимаешь, что уже не стоишь на земле, но ещё не проснулась. Я попыталась приподняться, прижаться к щели между ящиками, но меня снова дёрнуло, и я больно ударилась плечом о стенку.       Фасады больше не тянулись плотной линией, окна не мелькали за решёткой кузова, как привычный узор. Вместо них появились пустоты — тёмные провалы между строениями. Потом голые участки земли, будто какая-то сила намеренно выжгла с них все живое.       И вдруг я увидела стену. Ту самую. Городскую. Ту, которую мы всегда считали концом. Её показывали в учебниках, рисовали на плакатах, прочерчивали в детских книжках жирной линией, как бы говоря: здесь мир заканчивается.       В стене — ворота. Я сначала даже не поняла, что это они. Просто чёрная пустота в сером камне, как выбитый зуб. Огромные. Распахнутые настежь.       Кто-то закричал. Я не поняла — человек это или машина. Грузовик замедлился, и на мгновение мне показалось, что сейчас нас остановят. Что раздастся выстрел. Что кто-то выйдет и прикажет развернуться. Но вместо этого мы прошли. Колёса глухо ударили о стык бетона и земли — и город остался по ту сторону. Мы покинули Нортон Хилл. Я не сразу это осознала. А потом внутри что-то оборвалось. И это было хуже любого кошмара.       Город… Нортон Хилл нельзя покинуть. Не «не положено», не «запрещено» — именно нельзя, как нельзя вдруг перестать дышать.       Я знала это с детства. Мы все знали.       Политика «вход-выход». Это название повторяли так часто, что оно перестало звучать как правило и стало чем-то вроде закона природы. Как гравитация. Как дыхание. Все просто. Никто не входит. Никто не выходит. Любое движение к границе — расстрел.       Именно так, говорил мэр Ричард Кейн, город выжил, когда весь остальной мир утонул в безумии. Ричард Кейн. В городе его имя произносят почти как благодарность. Как молитву, которую повторяют, не задумываясь о смысле.       Кейн смотрел со всех экранов города спокойно и твёрдо, как человек, который уже сделал самый страшный выбор за всех остальных. И мы соглашались с ним снова и снова, просто продолжая жить. Если у нас есть свет, вода и улицы без тел — значит, это была единственная возможная мера. Мир за стеной для нас давно перестал быть миром. Источник угрозы. О нём не говорят. С ним не торгуются. С ним не вступают в контакт. Он мёртв. А мы — живы. Так нас учили. И я верила. Я закрыла глаза, как будто это могло что-то изменить. Я сжала пальцы до боли, словно могла удержаться за Нортон Хилл силой воли. Но дорога уже тянулась вперёд — туда, где не было ни улиц, ни света в окнах, ни сирены по утрам. Только мир, в который нас учили не верить.       Наверное, я просто сплю. Наверное, это очередной кошмар — из тех, что иногда приходят ко мне после осмотров. Слишком реальный, чтобы быть правдой. Но грузовик снова тряхнуло — уже резко, без предупреждения. Раздался глухой удар, и мир накренился. Всё внутри меня поднялось куда-то в горло. Я ударилась плечом о стенку, головой — обо что-то твёрдое, и на секунду перестала понимать, где верх, где низ.       Стёкла взорвались. Это был не звук — это было ощущение, будто воздух разорвали руками. Меня швырнуло вперёд, потом в сторону, потом — темнота.

***

      Я прихожу в себя от боли. Она сначала просто есть — где-то внутри, густая, вязкая, а потом будто вспыхивает, и я резко втягиваю воздух, как если бы меня вытащили из воды. В носу пахнет гарью и чем-то кислым, металлическим. Я не сразу понимаю, где нахожусь. Мир качался, как будто я смотрела на него сквозь воду. Грузовик лежал на боку, разорванный, распотрошённый, словно его вскрыли изнутри. Часть кузова была обуглена, часть — смята в неузнаваемую массу. Я поднимаюсь, держась за ребро. Больно. Значит, жива. Это почему-то немного радует. — Есть кто-нибудь?.. — говорю я, и собственный голос кажется чужим. Мне очень нужно, чтобы кто-то ответил. Хоть кто-нибудь. Пусть даже патрульный, пусть даже тот, кто только что унижал меня на осмотре. Я сейчас согласна почти на что угодно, лишь бы не быть здесь одной.       Я залезаю внутрь грузовика. Запах ударяет сразу — кровь, дым, что-то резкое, химическое. Я закрываю рот ладонью, но всё равно чувствую его на языке. Люди лежат так, как упали. Кто-то прижат ящиками. Кто-то тянется к выходу. У одного глаза открыты, и я не могу заставить себя закрыть их, хотя понимаю, что, наверное, нужно.       Никто не дышит. У меня начинает дрожать подбородок, и я злюсь на себя за это. Сейчас не время.       Я пробираюсь дальше, сквозь изуродованные тела, стараясь не смотреть в лица, но всё равно смотрю. И вдруг замечаю странное. То, что привлекло мое внимание еще там, в переулке. Противогазы. У всех.       Я осторожно снимаю один с лица мужчины, будто он может очнуться. Внутри пахнет фильтрами, и чем-то еще, что не имеет ничего общего с этим местом.       Я вижу канистры с обеззараживающими растворами. Метки, которые я знаю по санитарным пунктам. Оружие — не обычное. Не для людей. Для заражённых.       У меня внутри всё холодеет. Значит, они знали. Значит… Вирус не исчез.       Я вспоминаю детство. Короткие, рваные обрывки, словно кто-то меняет кадры проектора. Крик. Руки матери, резко тянущие меня назад. Окровавленное лицо мужчины, бьющегося о стекло. Белые глаза без зрачков. Звук, похожий на бульканье, вместо слов. Меня тогда вырвало прямо на улице.       Я сглотнула, чувствуя, как тошнота подступает снова. Резко выдыхаю, будто только сейчас понимаю, что задерживала дыхание.       Большая часть груза сгорела. Я не понимаю, куда ехал этот грузовик, что он вёз, зачем. Только пепел, металл, тёмные пятна и это чувство — как будто я случайно заглянула туда, куда мне не следовало. Я выбираюсь наружу, чувствуя, как ноги дрожат. И замечаю его. Чей-то взгляд. Я точно ощущаю его. Я замираю. Каждая мышца напрягается, будто меня вытянули в струну. Медленно поворачиваю голову. Он стоит у дерева. Высокий. Слишком худой. Разорванная куртка, которая ему велика, свисает мешком с плеч. Грязная, рваная одежда, словно её долгое время носили, не снимая, напоминает лохмотья. Сейчас он не смотрит на меня.       Он просто стоит. Как будто ждет.       Я делаю шаг назад. Под ногой хрустит ветка. Он поворачивается. И меня тут же накрывает тошнотой.       Его лицо не изуродовано ранами — хуже. Бледная кожа, будто из неё выкачали жизнь. Один глаз — карий, пронзительный, живой. Второй — мутный, белёсый, как у мёртвой рыбы. Синие вены проступают под тонкой кожей. Я сгибаюсь, хватая воздух ртом. Перед глазами вспыхивают воспоминания. Мужчина, бьющийся о стекло. Его белые глаза без зрачков.       Я хватаю с земли кусок железа и поднимаю над собой. — Не подходи… — выдыхаю я. Он не ответил. Не зарычал. Не шагнул. Просто смотрел. Молча. И от этого было страшнее всего. Я жду, что он бросится. Что зарычит. Что сделает хоть что-нибудь. Но он стоит. Молчание тянется слишком долго. Я вдруг понимаю, что боюсь не его движения — я боюсь, что он не сдвинется вообще. — Ты… — я сглотнула. — Ты заражён. Я вижу, как его грудь медленно поднимается и опускается. Как дёргается мышца на щеке. Как пальцы сжимаются и разжимаются, будто он сам не знает, что собирается делать. Мне показалось, что он усмехнулся. Криво. Без радости.       Я закричала, сдерживая подкатившие слезы, и замахнулась выше. И в этот момент что-то вырвалось из травы справа. Я не успела отступить. Оно ударило меня в бок, я рухнула на землю, выронив оружие. В ушах зазвенело. Я инстинктивно закрыла голову руками. В голове билась единственная мысль: он меня отвлекал. Подготавливал момент, чтобы оно смогло напасть. Я жду укуса. Жду, что сейчас всё закончится.       Вопреки моим ожиданиям, раздаётся то ли рёв, то ли крик. Что-то между — влажное, сдавленное, будто рвётся не воздух, а сама плоть. Затем глухой, неестественный звук. Звук ломающейся кости.       Я приоткрываю глаза. Он стоит между мной и тем, что только что напало на меня. Его спина напряжена, плечи подняты. На земле у его ног дёргается нечто, напоминающее животное лишь отдалённо: слишком длинные лапы, искривлённая пасть и лишний глаз. Оно дёргается, извивается, его лапы скребут землю, задевая его ноги, куртку, кожу — а он будто не чувствует. Или не хочет чувствовать.       В руке он держит что-то тёмное, окровавленное — я не сразу понимаю, что это осколок стекла. Он не просто вонзает его — он вдавливает, с силой, будто пытается не убить, а уничтожить. Стереть. Раз за разом. Слишком быстро. Слишком яростно.       Мне стало страшно не меньше, чем секунду назад. Потому что я больше не понимала, кто из них страшнее. Он ударяет ещё раз. Потом ещё. И ещё — уже тогда, когда существо перестает двигаться.       Я смотрю на это, не чувствуя ничего, кроме ужаса. Когда всё заканчивается, он не оборачивается сразу. Стоит, опираясь на колено, тяжело дыша. Его плечи вздрагивают. Я замечаю, как он сжимает и разжимает дрожащие пальцы. Как будто он всё ещё что-то держит, хотя в руке уже не было ничего, кроме крови и грязи.       Он не смотрит на меня. Не подходит ближе. Я поднимаюсь, держась за бок, чувствуя, как теперь дрожат и мои руки.       Он не ждёт. Разворачивается и уходит.       Я остаюсь стоять. Смотрю ему вслед. Потом — на перевернутый грузовик. На тела. На противогазы.       Понимаю, что не смогу уже просто вернуться.       И я иду.       Не сразу. Не за ним.       А туда, где исчез его силуэт. Потому что быть здесь одной страшнее, чем идти за заражённым.