Пять свиданий до дня Валентина

Дверь захлопнулась за её спиной с таким же финальным щелчком, каким, казалось, оборвалась его собственная жизнь. Драко не двинулся с места, стоя посреди холодного паркового полумрака, будто вкопанный. В ушах гудела оглушительная тишина, сквозь которую пробивался лишь далёкий, чужой гул города. Воздух, ещё секунду назад пахнувший её духами, пылью и осенней листвой, теперь был пуст и безвкусен. Он поднёс пальцы к губам. Они горели. Горели тем самым призрачным, запретным огнём, который он годами тщательно хоронил где-то в глубине грудной клетки. И теперь этот огонь вырвался наружу одним нелепым, импульсивным порывом и спалил дотла все хитросплетения их дружбы, все негласные правила, всю эту дурацкую, хрупкую идиллию. «Идиот. Полноценный, клинический, беспросветный идиот». Мысль прозвучала в голове ровно, почти бесстрастно. Потом пришла вторая, за ней третья, и вскоре его сознание превратилось в стройную, отлаженную линию самоуничижительного конвейера. Он разрушил всё. Одним движением. Одним слабым мгновением, когда его железная воля дала сбой, и он, как мальчишка, потянулся к запретному плоду, о котором грезил так долго, что уже перестал верить в его реальность. Она пахла… Она пахла точно так, как он и представлял. Кофе, остатки её вечернего вина, что-то сладкое — крем для рук, возможно, — и под всем этим её собственный, неуловимый и сводящий с ума запах. Тот самый, что витал в его машине после того, как он подвозил её, и оставался на подушке дивана, где она сидела. Драко резко развернулся и зашагал прочь от роковой лавочки. Шёл быстро, почти бежал, не разбирая направления, просто стремясь физически убежать от места преступления. Ноги сами понесли его не домой — туда он сейчас не мог, в те стены, где всё ещё витал её смех, — а куда-то в сторону незнакомых переулков. Он наткнулся на крошечный, грязноватый магазинчик с запотевшим окном, толкнул дверь, звякнул колокольчик. — Пачку «Мальборо», — бросил он, даже не глядя на продавца, и голос прозвучал хрипло, как у чужого человека. Он давно не курил. Бросил ещё в университете, когда Гермиона как-то вскользь обронила, что терпеть не может этот запах. Теперь ему было плевать. Ему было плевать на всё. Он разорвал целлофан, зажал сигарету губами, и первые две затяжки ударили в голову, заставив мир поплыть и стать чуть более отстранённым, чуть менее болезненным. «Молодец, Малфой. Отличный способ справиться со стрессом. Верни вредную привычку, это точно поможет». Он прислонился к холодной кирпичной стене какого-то склада и уставился в чёрное небо, где не было видно ни одной звезды. Лондонское небо. Серая, удушающая дымка, идеально отражающая то, что творилось у него внутри. Он представлял, как она сейчас. Сидит в такси, дрожит, вытирает украдкой щёки. Или уже дома, звонит Падме, истерично рассказывает, как её чокнутый друг перешёл все границы. Мысль о её слезах вызывала в нём такую острую, физическую боль под рёбрами, что он сжался, закашлялся от дыма. Он достал телефон. Экраны были чисты. Ни звонков, ни сообщений. Конечно. Она не напишет. Не сейчас. Может быть, никогда. Его палец замер над её номером в избранном — тем самым, на который он звонил десятки, сотни раз за эти годы, чтобы услышать её голос, пошутить, поддержать или просто узнать, что она жива-здорова. Теперь этот номер казался миной. Вместо этого он набрал другой. — Падма, — произнёс он, когда та ответила сонным «Алло?». Его голос был плоским, как стёртая монета. —Я… Я всё испортил… Нет, я ее поцеловал. Думаю, мне лучше какое-то время побыть одному. Он положил трубку, не дав ей вымолвить ни слова, и выключил телефон. Физически отрезал себя от мира. От неё. Истинное бегство труса. Первые два дня прошли в режиме автоуничтожения. Он зарылся в работу с таким остервенением, что его ассистентка в конце вторника робко спросила, не случилось ли чего. Он лишь бросил на неё ледяной взгляд, от которого та съёжилась. Бумаги, контракты, цифры — всё это было белым шумом, фоном для нескончаемого внутреннего кино: её широко раскрытые карие глаза в свете фонаря, мгновение до того, как их губы соприкоснулись, и жуткая пустота после того, как она отпрянула. Вечера он проводил в спортзале. Не в том шикарном, куда ходил обычно, а в ближайшем подвальном зале, где пахло потом и металлом. Он изнурял себя на тренажёрах до тошноты, до дрожи в мышцах, до полного физического отключения мозга. Однажды он так рванул вес, что сорвал спину. Острая, очищающая боль была почти благом. На третий день пришла рационализация. Ледяная, спасительная волна разума. «И хорошо, — думал он, стоя под ледяным душем. — Слава богу, что так вышло. Я освободился. Всё это… чувство. Это была болезнь. Хроническая, изматывающая. Теперь случился кризис, и организм пошёл на поправку». Он начал строить новую реальность. В тот же вечер заказал на ужин острую тайскую лапшу — то, что она терпеть не могла, морщась от кинзы. Включил громко тяжёлый альтернативный рок — музыку, от которой она затыкала уши, называя «какофонией». Он развалился на диване и пытался наслаждаться этой насильственной свободой. Лапша была как зола на языке. Музыка резала уши. Всё было фальшиво, пусто и невыносимо. Его «выздоровление» было фикцией, картонными декорациями, за которыми зияла та же чёрная дыра. К пятому дню ярость и показное безразличие сменились тихим, тоскливым отчаянием. Он ловил себя на рефлексах. Увидел в ленте новостей статью о новом паблике редких книг — рука уже потянулась к телефону, чтобы скинуть ей ссылку. Услышал по радио анекдот — и мысленно начал строить фразу: «Гермиона, ты только послушай…» Реальность накрывала его снова и снова, как ледяная волна. Он включил телефон. Хлынули уведомления. В основном от Падмы. Одно сообщение выделялось, отправленное час назад:

«Она не пошла на пятое свидание. Даже конверт не открыла. Драко, что происходит? Я волнуюсь».

Он не ответил. Просто сидел и смотрел на эти слова. Это не было победой. Это был приговор. Если даже её упрямство, её желание доказать что-то Падме сломлено — значит, он причинил ей такую боль, что даже это перестало иметь значение. Она не просто избегала его. Она выпала из жизни. И это было целиком и полностью на его совести. Вечер седьмого дня он встретил в состоянии полного оцепенения. Он выполнил все дела, ответил на письма, даже как-то поужинал. Тело работало на автопилоте. Внутри была вакуумная, звенящая тишина. Он принял душ, механически растирая кожу полотенцем, надел старую футболку и треники. Пытался читать, но буквы расплывались. Он просто сидел в темноте гостиной, уставившись в окно на огни города, и ждал. Сам не знал, чего. И тогда в дверь постучали. Настойчиво, нетерпеливо, почти яростно. Не звонок, а именно стук кулаком. Так не стучал ни курьер, ни сосед. Драко медленно поднялся. Сердце, которое, казалось, замерло неделю назад, вдруг ударило с такой силой, что в висках застучало. Шаги к двери отдавались в полой тишине квартиры гулким эхом. Он потянул ручку. И мир перевернулся. На пороге стояла она. Запыхавшаяся, растрёпанная февральским ветром, в том самом осеннем пальто, с лицом, на котором смешались отчаяние, решимость и что-то неуловимо новое. Её карие глаза, такие знакомые и такие незнакомые сейчас, смотрели прямо на него, и в них не было ни страха, ни отвращения. Была только чистая, нефильтрованная интенсивность. «Сон, — промелькнула единственная связная мысль. — Если это сон, я убью того, кто разбудит». Она ворвалась внутрь, прошмыгнув у него под рукой, и встала за его спиной. Он почувствовал её близость каждой клеткой кожи. Запах холодного воздуха, её шампуня, её — ворвался в прихожую, сметая неделю тоски. — Я такая дура, Драко… Её голос, тихий и дрожащий, обжёг его сильнее любого крика. Он замер, не смея дышать, боясь спугнуть мираж. И слушал. Слушал её сбивчивую, прекрасную исповедь. Слова о прожитой жизни, о пустоте, о сердце, которое «знало больше». Каждое её слово было гвоздём, вбиваемым в гроб его отчаяния, и лепестком, распускающимся в его ледяной груди. Когда она сказала «Мне было так плохо без тебя», он едва не рухнул на колени. Она обвинила себя. А он стоял, как истукан, и понимал, что это он — слепой, гордый, трусливый идиот, который прятал свою любовь как позорную тайну, вместо того чтобы просто… быть рядом. Иначе. Она закончила. В тишине прихожей повисло её дыхание и гул его крови в ушах. Он обернулся. Медленно. И увидел её лицо — прекрасное, открытое, уязвимое. И в её глазах он прочёл то, чего не смел надеяться увидеть никогда. — Что ты имеешь в виду? — спросил он, и голос сорвался на хрип. И тогда она улыбнулась. Слабо, по-детски неуверенно. И сократила последние сантиметры между ними, которые были целой пропастью всего семь дней назад. — Мне кажется, я люблю тебя, Драко. Больше он ничего не слышал. Мир сузился до точки — до её губ, произнёсших эти слова. Рациональность, контроль, осторожность — всё это рассыпалось в прах. В нём не осталось ни капли силы, чтобы сопротивляться, ни капли желания, чтобы отступить. Его поцелуй не был нежным. Он был сдавленным криком, вырвавшимся наружу после долгого заточения. Это было падение. Стремительное, неконтролируемое, головокружительное падение в пропасть, на которое он бросался с раскрытыми объятиями. В этом поцелуе была вся ярость прошедшей недели, вся горечь потерянных лет, вся нежность, которую он копил, как скупой рыцарь. Он жадно впивался в её губы, как утопающий в глоток воздуха, а её ответный трепет, её пальцы, вцепившиеся в его волосы, были спасением и absolución. Он вёл её, сплетённую с ним воедино, по коридору, спотыкаясь, натыкаясь на стены, не разрывая контакт ни на секунду. Боялся, что если отпустит — она исчезнет, растворится как мираж. Рубашка полетела на пол, её блузка расстегнулась под его дрожащими пальцами. Всё было стремительно, неистово, лишено всякой плавности. Это было землетрясение. И когда они, наконец, оказались на его кровати, в полумраке, освещённом только городскими огнями из окна, он на миг замер над ней. Его тело, напряжённое от желания и накопленного годами напряжения, дрожало. Он смотрел на неё — растрёпанную, прекрасную, свою — и видел в её взгляде не страх, а доверие. И ту же самую, дикую, неконтролируемую жажду. — Я не… не могу ждать, — выдохнула она, и в её голосе была та же хрипотца, что и в его. Он не стал ничего отвечать. Слова кончились. Остались только ощущения: жар её кожи под его ладонями, её стоны, смешивающиеся с его дыханием, невыносимая, совершенная теснота, когда он, наконец, вошёл в неё. Это было возвращение домой. В единственное место, которое когда-либо имело для него значение. Её тело выгнулось навстречу, её ноги обвили его бёдра, её пальцы впились в его плечи, оставляя метки, которые он носил бы с гордостью. Его мир сузился до её глаз, смотревших на него в темноте без тени сомнения, до её прерывистого дыхания, до её имени, срывавшегося с его губ в момент кульминации, когда всё внутри него прорвало плотину и выплеснулось в неё волной облегчения, радости и абсолютной, всепоглощающей принадлежности.

***

Он проснулся от того, что его рука затекла. И от того, что мир приобрёл новый вес и новое звучание. Драко не открыл глаза сразу. Прислушался. Тишина его квартиры, привычная и гулкая, была нарушена. Её наполняло ровное, неглубокое дыхание. И тепло. Иное, живое тепло, исходящее от точки у него на плече, где лежала её голова. Он почувствовал шелковистую прядь её волос на своей груди, легчайшее движение её ресниц против его кожи. Только тогда он осторожно приоткрыл веки. Утренний свет, бледный и рассеянный, пробивался сквозь полупрозрачные шторы, окрашивая комнату в серо-голубые тона. Он медленно, чтобы не потревожить её, повернул голову. Гермиона спала. Её лицо, расслабленное и беззащитное, было повёрнуто к нему. Рот чуть приоткрыт, брови не нахмурены, как обычно в бодрствовании. На щеке, прижатой к его плечу, остался красноватый след от складок на простыне — карта их ночи. Он смотрел на неё, и внутри, на месте ледяной пустоты, которая грызла его всю неделю, разливалось тихое, почти невыносимое по своей силе чувство. Это не было ликование. Это было глубинное, костное спокойствие. Как если бы ты шёл долгие годы по канату над пропастью, а теперь наконец ступил на твёрдую землю. Он позволил себе то, чего никогда не позволял: рассмотреть каждую деталь. Веснушки на переносице, форму её губ, длину ресниц, тень, которую они отбрасывали на щёки. Драко мысленно наносил на карту каждую чёрточку, каждую особенность — теперь это было его законное право. Его сокровище. Смотреть на неё утром было восхитительно. Пошевелившись, Гермиона издала тихий, сонный звук и прижалась к нему чуть сильнее, ища тепла. Его рука, лежавшая у неё на талии, инстинктивно притянула её ближе. Он увидел как открываются её глаза. Не сразу. Сначала прищурилась, потом моргнула, и её взгляд, мутный ото сна, медленно сфокусировался на его лице. Ни испуга, ни паники, ни сожаления. Просто осознание. И лёгкая, сонная улыбка тронула уголки её губ. — Привет, — прошептала она, и её голос был хриплым от сна. — Привет, — ответил он, и его собственный голос прозвучал непривычно мягко. Потянувшись кошачьим движением выгнув спину, она скользнула взглядом по комнате, по их одежде, беспорядочно сброшенной на пол. — У тебя на щеке… — он начал и замолчал, вдруг осознав всю банальность фразы. — Что? — она нахмурилась, уже полностью проснувшись. — Узоры от простыни. Выглядит как… карта неизвестного созвездия, — он сказал это с лёгкой, непривычной для самого себя нежностью, без привычной язвительной нотки. Фыркнув Гермиона старалась не реагировать на покрасневшие от смущения щеки. Она провела рукой по лицу, смахивая невидимые морщины. — Спала как убитая. — Я заметил. Она посмотрела на него, разглядывала, и в этом действии появилась тень той вчерашней серьёзности. — Драко… Всё, что я сказала… Я… — Не надо, — он перебил её мягко, касаясь её губ подушечкой пальца. — Не надо ничего объяснять. Я всё понял. Понял ещё тогда, у двери. — Он помолчал, собираясь с мыслями. Говорить о чувствах вслух для него было сложнее, чем провести многочасовые переговоры. — Я тоже… я был слеп. И горд. И труслив. Прости. — Взаимно, — она улыбнулась, и это была уже настоящая, её улыбка, согревающая всё вокруг. Приподнявшись на локте Гермиона не заметила как одеяло соскользнуло с плеча оголяя. Невольно залюбовавшись, Драко задержал на нём взгляд. Утро было прохладным и он заметил легкие мурашки на её коже. — Капучино или эспрессо? — спросил он, садясь на кровати. Она удивилась резкой смене разговора, но потом рассмеялась — лёгким, чистым смехом, который он не слышал, кажется, целую вечность. — Капучино. С двойной порцией пены. И… если есть, то круассан. — Угодить сложно, Грейнджер, но я попробую, — натягивая на себя домашние треники он взглянул на нее с выражением легкой усмешки, но в глазах застыло обожание. Пройдя на кухню, он оставил дверь в спальню открытой. Звук включившейся кофемашины, лязг посуды — всё это было частью нового, непривычного и бесконечно правильного утра. Мужчина варил кофе, резал круассан, и всё это время слышал лёгкий шорох из спальни — она вставала, искала свою одежду. Когда он вернулся с подносом, Гермиона уже сидела на краю кровати, закутанная в его большую, тёмную футболку, из-под которой выглядывали её тонкие острые коленки. Её волосы были ещё более дикими, чем обычно, а на лице — то самое выражение спокойной сосредоточенности, с которым она бралась за любую новую задачу. Только сейчас задачей было их новое, внезапно изменившееся утро. Тишина в которой они завтракали не была неловкой, скорее уютной и умиротворяющей. Их взгляды постоянно находили друг друга, касались, отскакивали, возвращались. Происходила беззвучная настройка, калибровка нового мира. Сделав последний глоток и поставив чашку на поднос Гермиона все-таки задала волнующий ее вопрос который читался во взгляде. — Знаешь, что мне сегодня нужно сделать? — спросила она. Он поднял бровь. — Прикончить Падму? Я с радостью помогу и предоставлю алиби. Покачала головой улыбаясь. — Поблагодарить её. И… отменить своё участие в той дурацкой финальной вечеринке. Хотя, думаю, организаторы уже и так всё поняли. — Мудрое решение, — кивнул он, отодвигая поднос. — А что будешь делать вместо этого? Посмотрела на него, и в её карих глазах отразились огоньки утреннего солнца, наконец пробившегося сквозь облака. — Не знаю. Ещё не думала. Но мне кажется, — она потянулась к нему, положив ладонь ему на щёку, — у меня теперь есть планы на все следующие дни Валентина. И не только. Он накрыл её руку своей, прижал к своей коже. Сердце, уже не бешеное, а ровное и уверенное, стучало в такт её дыханию. — Это, — сказал Драко Малфой, глядя в глаза женщины, которая была и его самой большой тайной, и его единственной правдой, — звучит как единственный стоящий план из всех, что я когда-либо слышал. Засмеявшись, она посмотрела на него, чуть склонив голову: — А может нам сходить туда вместе? — Думаешь, это хорошая идея? — он смотрел на неё, и по его лицу медленно, как первый луч солнца из-за тучи, расползлась та самая, фирменная, чуть надменная ухмылка. Кивнув плечами, Гермиона прикусила нижнюю губу, поправляя растрёпанные волосы. — Возможно, это будет интересный опыт. И в любом случае, это прекрасный повод показать твоё прекрасное лицо. — О, да. Я просто не могу это пропустить. Громко засмеявшись, Драко откинул голову назад. Эта женщина — точно ведьма, и она сведёт его с ума.

***

Зал был именно таким, каким его, наверное, и представляли организаторы: гирлянды из алых сердец, приглушённый свет, джаз в живом исполнении, толпа нарядных, слегка нервных людей. Воздух пах дорогими духами, надеждой и лёгкой паникой. Гермиона, в простом, но безупречно сидящем тёмно-бордовом платье, чувствовала себя не участницей, а антропологом на странном ритуальном танзе. Её рука лежала на сгибе локтя Драко, который выглядел так, будто собирался не на бал, а на поглощение чужой компании. У входа, в облаке розовых перьев и стразов, металась Поппи. — Гермиона! Вы пришли! Мы уже волновались! — её взгляд упал на Драко, и сладкая улыбка сползла с лица, сменившись растерянностью. — А это… у нас тут строгий список. Вашего спутника я не вижу… Гермиона почувствовала, как мышцы на руке Драко напряглись. Она опередила его, сказав ровно и чётко: — Это мой Валентин. Вне программы. Поппи заморгала так быстро, что казалось, вот-вот взлетит. Потом она махнула рукой. — О-о-о! Ну конечно! Поздравляю! Проходите! Любовь побеждает правила! Они прошли вглубь зала. Драко фыркнул. — «Любовь побеждает правила». Я бы добавил: «…и здравый смысл». Подожди тут, я найду нам что-нибудь, не отравленное романтикой. Он растворился в толпе у бара, а Гермиона, оставшись у колонны, позволила себе осмотреться. И тут её взгляд наткнулся на знакомую, развязную ухмылку. — Ну надо же! Грейнджер! Как дела? Маклагген подошёл так близко, что она почувствовала запах его одеколона. Её внутренности сжались. — Кормак, — кивнула она. — Вот это встреча, да? Помнишь наше свидание? Энергия там была — ого! — он подмигнул ей так многозначительно, что её стошнило бы на месте. — Я думал, ты позвонишь. Ждал даже. Ждал. Видимо после полученного удара коленом по яйцам. Острое сожаление, что все-таки надо было пожаловаться заполнило грудную клетку. — Всё было… незабываемо, — выдавила она, уже отводя взгляд, ища в толпе спасительный блондинистый затылок. И он появился. Не спеша, но с явно ускоренным шагом. Его серые глаза, холодные, как лезвие, уже были прикованы к ней. Драко подошёл, вручил Гермионе бокал, и, не глядя на мужчину, наклонился, чтобы коротко, но отчётливо поцеловать её в губы. — Всё хорошо, детка? — спросил он тихо. — Да, — выдохнула она. — Прекрасно. Только тогда Малфой медленно перевёл взгляд на Кормака. Взгляд был оценивающим, безразличным и оттого смертельно оскорбительным. — Познакомишь? — спросил он Гермиону. Почувствовав как краснеет от досады и какой-то всепоглощающей неловкости она прокашлялась. — Это… Кормак. У нас была встреча по той программе. Кормак дружелюбно выпрямился. — Свидание! И, считай, прошло на ура! Драко не моргнул, а просто медленно сделал глоток игристого вина из своего бокала. — Правда что ли? — произнёс он с искренним интересом. — Странно. А я слышал другую версию. Мне рассказывали, что у вас был настолько… живой диалог, что кое-кому потом пришлось несколько дней ходить, широко расставляя ноги. — Он наклонился к Кормаку чуть ближе. — Яйца-то не болят, надеюсь? У моей девушки, знаешь ли, удар поставлен отлично. Лично тренировал. Кормак побледнел. Затем покраснел. Он задержал дыхание, фыркнул, резко развернулся и засеменил прочь. Выпустив из легких воздух, который, кажется, не покидал это место всю эту минуту Гермиона облегченно посмотрела на мужчину. Драко взял её бокал, поставил рядом со своим и, обняв за плечи, притянул к себе. — Ну что, — сказал он. — Полагаю, он не выберет тебя своей парой на сегодня. Жаль. Выглядели бы славно. Фыркнув она наконец-то расслабилась и рассмеялась. Малфой присоединился к ней, и несколько секунд они просто стояли, обнявшись, и смеялись над абсурдностью всего этого цирка. Позже, когда оркестр заиграл что-то медленное, они вышли на танцпол. И именно в этот момент, делая плавный поворот, Гермиона увидела их. Дина и женщину рядом с ним. Они танцевали так… прекрасно и были внимательны друг к другу, что вокруг них образовывалось собственное поле тихого счастья. Мулат посмотрел в её сторону, и его лицо озарила тёплая, понимающая улыбка. Затем он перевёл взгляд на Драко, подмигнул ей и поднял большой палец вверх. Класс. Молодец. Она прижалась щекой к плечу Драко, и он, следуя её взгляду, тоже кивнул Дину. Два мужчины, два абсолютно разных пути к одному и тому же финалу.

***

Улица, ведущая к её дому, была тихой и подсвеченной жёлтыми кругами фонарей. Февральский воздух всё ещё звенел колючим холодом, но внутри у них обоих было так тепло, что они шли, расстегнув пальто. — Знаешь, я всё-таки рада, что мы пошли, — сказала Гермиона, и её голос, нарушая тишину переулка, звучал довольным и чуть усталым. — Это было… прекрасное завершение всего этого безумия которое устроила Падма. Закрытие гештальта. — Гештальт, — повторил Драко, и в его голосе зазвучала знакомая, снисходительная усмешка. — Грейнджер, ты называешь гештальтом зрелище, как Поппи чуть не сломала себе шею, пытаясь решить, нарушает ли моё присутствие её свод правил? Или момент, когда твой воздыхатель с яйцами сделал лицо, будто его только что огрели лопатой? Толкнув его боком в плечо, Гермиона не могла сдержать усмешки. — Осторожно. Я могу повторить. Для симметрии. — Не смей, — он обвил её за плечи и притянул к себе, так что она почти споткнулась о бордюр. — Одна травма на пару — это достаточно. Она не сопротивлялась, позволив ему нести часть своего веса. Их шаги подстроились друг под друга, синхронизировались. Её рука, маленькая и холодная, нащупала его ладонь в кармане его пальто и вплелась в его пальцы. Сжала. Он ответил тем же, и простой этот жест — сцепленные в темноте руки — показался ей важнее любого признания. — Всё-таки жаль, что я не пожаловалась на него тогда, — проговорила она уже серьёзнее, глядя на тротуар перед собой. — Не для себя. Чтобы он не думал, что это нормально. Надеюсь, что другим повезло больше чем мне, иначе я не понимаю почему его пустили на эту вечеринку. — Не трать на это мысли, — его голос прозвучал тихо, но с той самой, стальной ноткой, которая не допускала возражений. — Он получил по заслугам. Дважды. Сначала от тебя, потом от меня. Думаю, урок усвоен. А если нет… — он не договорил, но по тому, как напряглись его пальцы на её руке, было всё понятно. Когда они дошли до подъезда, Гермиона потянулась за ключами. Ветер, игравший на улице, донёсся и сюда, сорвав с её головы непослушную прядь, которая тут же упала ей на лицо, прилипнув к губам. Фыркнув она пыталась её сдуть но ничего не получалось. — Дай-ка, — Драко мягко отстранил её руку с ключами. Взяв её за подбородок, он большим пальцем осторожно зацепил непокорный завиток, оттянул его и заправил за её ухо. Его прикосновение было намеренно медленным, изучающим. — Вечно они у тебя такие. Как будто только что пережили ураган. — Это они от природы такие, — пробормотала она, чувствуя, как под его пальцами по её щеке разливается предательский румянец. Она опустила глаза, смотря на пуговицы на его пальто, но он не отпускал её подбородок. — Я знаю, — сказал он просто. И поцеловал её. Не так, как на балу — быстро и обозначающе. И не так, как в парке — отчаянно и голодно. А так, как, наверное, и нужно целоваться на пороге дома в холодную февральскую ночь: глубоко, не спеша, с ощущением, что это теперь можно делать сколько угодно и когда угодно. Когда он оторвался, дыхание у неё сбилось, а ключи в её руке мягко звякнули. — Ну так что? — спросил он, его губы были так близко, что она чувствовала их движение. Обернувшись к двери Гермиона обратила внимание на стоящий в замочной скважине ключ. — Останься, — сказала она просто, голос чуть дрогнул. — Кот соскучился. И я… я не хочу, чтобы этот день заканчивался там, — она кивнула на дверь, — а ты уходил туда, — и махнула рукой в сторону спящей улицы. Драко ничего не ответил, не было необходимости. Он просто взял её за руку, ту, что сжимала ключ, и повернул его в замке. Щелчок прозвучал громко в ночной тишине подъезда. Дверь закрылась, поглотив их вместе со смехом, с холодом февральской ночи на пальто и с ощущением абсолютной, безоговорочной правильности происходящего. И если бы кто-то в тот момент стоял на пустынной улочке напротив и взглянул на освещённое окно на третьем этаже, он увидел бы силуэты. Два силуэта на фоне тёплого света гостиной. Они стояли посередине комнаты, обнявшись, не спеша, будто у них впереди была целая вечность. И тогда один силуэт наклонился к другому, и они слились в один — в долгом, медленном, бесконечном поцелуе, который ставил жирную, окончательную точку во всей этой безумной, нелепой и прекрасной истории о пяти свиданиях, которые привели её ровно туда, куда нужно. Домой.