después del silbato

Свисток, победа, разгром 5:0, путевка в финал. Но Ферран не чувствует этого всего. Он видит перед глазами лицо Педри, когда он забил. Он видел, как глаза младшего сияют. Он был готов набросится на него прямо здесь, на поле, при всех. Ему было плевать. Честно, плевать.

***

В отеле Торрес лежит на кровати, вытянув ноги, и смотрит в потолок. Он прокручивает в голове матч и понимает, что у него сегодня было больше неудачных нежели удачных моментов. Хотя конкретно сейчас ему все равно. Он был готов обменять все свои голы на того мальчика, который ушел в столовую клуба с обещанием принести что-то покушать. Хоть Ферран не был сильно голоден, несмотря на матч, жару и остальное, этот жест показался ему достаточно трогательным. Ферран закрывает глаза. Перед веками не пропуски в защите соперника, не мяч, влетающий в сетку ворот. Только одно лицо. Педри. В тот миг, когда мяч от его, Феррана, удара коснулся сетки. Тот самый миг, когда сдержанность, такт, осторожность — все это сгорело в ослепительной вспышке чистой, неудержимой радости в глазах младшего. В этих глазах он видел всё — восторг, благодарность, эту их особенную, молчаливую связь, которая не нуждается в словах. Дверь щёлкнула тихо, почти неслышно, но Ферран почувствовал это всем существом. Лёжа, не меняя позы, он повёл глазами к входу. Педри вошёл, балансируя с двумя тарелками в руках. На его лице всё ещё играли остатки улыбки, той самой, с поля, но теперь она стала мягче. — Смотри, что урвал у повара, — сказал он — Паэлью, почти как дома. И фрукты. Он поставил тарелки на мини-бар и обернулся. Взгляд его скользнул по неподвижной фигуре на кровати, по лицу, обращённому к потолку. — Ты жив еще? — спросил Гонзалес, и в его голосе прозвучала лёгкая, заботливая насмешка. Ферран медленно приподнялся на локтях. Тишина в номере сменилась другой тишиной — тёплой. Такой, какой она бывала только в присутствии Педри. — Не совсем, — голос Феррана звучал глуховато от усталости. — Покажешь свою трофейную паэлью? Педри фыркнул, взял одну тарелку и подошёл ближе. Он сел на край кровати, пружины слегка прогнулись под его весом. Близость его была осязаемой, живой. От него пахло душем, чистым хлопком футболки и едва уловимым запахом травы, который, казалось, въелся в кожу навсегда. — Для тебя, — Педри протянул тарелку, но не отпустил её сразу, когда пальцы Феррана коснулись края. Их взгляды встретились. Шутливый блеск в глазах Педри поутих, сменившись внимательным, изучающим выражением. Ферран взял тарелку, отставил её в сторону на тумбочку. Еда его сейчас не интересовала. Интересовало только то, как приглушенный свет от лампы падает на ресницы Педри, как замирает капля воды у виска на ещё немного влажных волосах. — Что?, — тихо спросил Педри, и его голос вдруг тоже стал тише, будто он уловил изменение в атмосфере комнаты. Вместо ответа Ферран поднял руку. Медленно, давая тому время отстраниться, если захочет. Но Педри не отстранился. Кончики пальцев Феррана стёрли ту самую каплю с его виска, затем мягко коснулись линии скулы, там, где кожа была тёплой и слегка вспотевшей после короткого пути из столовой. — Я видел, как ты на меня смотрел, когда я забил, — сказал Ферран, и его собственный голос прозвучал чужим, низким и густым., — Видел твои глаза. Педри замер. Его дыхание, ровное и спокойное секунду назад, слегка участилось. Он наклонился чуть ближе, будто рассматривая что-то на лице Феррана. — И что ты в них увидел?, — прошептал он. Ответа не последовало. Ферран не смог бы подобрать слов. Вместо этого он приподнялся вперёд, закрывая оставшееся между ними ничтожное расстояние. Это не было стремительным натиском, каким он представлял это на поле. Это было медленное, неотвратимое движение, как прилив. Их губы встретились. Сначала просто прикосновение, неуверенное, пробное. Потом давление усилилось. В поцелуе не было ничего спортивного. Это был вкус долгожданной тишины после гула стадиона, вкус обещанного, но такого труднодостижимого покоя. Это было падение в объятия, которые ждали его с того самого момента, как мяч влетел в сетку. Педри не отпрянул.Через мгновение его рука поднялась, пальцы вплелись в мокрые от пота волосы Феррана на затылке, притягивая его ближе, отвечая с той же немой, отчаянной силой.

Паэлья на тумбочке медленно остывала. Гул празднующего города за окном окончательно растворился, перестав что-либо значить. В номере отеля, среди разбросанной формы и запаха травы, нашлось только это — точка соприкосновения, в которой сгорели все голы, все неудачные моменты и вся, как казалось сейчас, пустая, бессмысленная победа.