Та, что добавляет шум

Следующая неделя не наступила — она вползла, как густой, ядовитый туман, заполняя каждую трещину в её существовании. Сон стал минным полем. Она проваливалась в него с отчаянием утопающего, а выныривала с криком, зажатым в подушке. Во снах она снова скользила по липкому полу, но теперь это происходило в медленном, неумолимом движении, а когда она поднимала глаза, лицо Алекса постепенно превращалось в лицо её отца, такого же бледного в гробу. Она просыпалась с сердцем, колотящимся, как отчаянная птица в клетке рёбер, в холодном поту, и до самого рассвета лежала, уставившись в потрескавшуюся штукатурку потолка, слушая, как капает кран. Горе было не эмоцией, а физическим состоянием. Как тяжёлый, мокрый плащ, надетый прямо на голое тело. Она чувствовала его вес на плечах, когда шла на работу. Чувствовала, как он стягивает кожу на лице в маску тупого отупения. Есть не просто не хотелось — тело отвергало пищу с отвращением. Она заставляла себя глотать безвкусную овсянку и чувствовала, как каждый кусок застревает где-то в горле, угрожая вернуться. Руки дрожали — сначала чуть заметно, потом так, что ей приходилось крепко сжимать кружку, чтобы не расплескать чай. На работе её спасала только жёсткая, доведённая до автоматизма рутина. «FO 371, коробка 57, полка 4, сканирование, возврат». Она превратилась в механизм. Но механизм давал сбои. Однажды, разбирая папку с письмами времён Первой мировой войны, она вдруг увидела не строки, написанные чернилами, а тёмное, растущее пятно на бумаге. Глаза застилала пелена. В ушах зазвенело. Она едва успела добрести до уборной, где, прислонившись к кабинке, глотала воздух короткими, судорожными рывками, пока мир не перестал плыть перед глазами. Паническая атака. Диагноз пришёл сам собой, холодный и точный. Она была сломлена не только морально — её сломала сама реальность насилия. Она больше не жила в мире, где люди умирали в больницах. Она жила в мире, где им горло перерезали в уютных кабинетах. Мать чуяла беду за тысячи миль сквозь телефон. Вера лгала голосом, в котором не осталось ничего, кроме усталости, уверяя мать, что сильно переутомилась. Лгать было проще, чем пытаться объяснить эту пропасть, в которую она провалилась. Мысли о похоронах грызли, как голодные крысы. «Где он сейчас? В морге? Его уже кремировали? Почему никто ничего не сказал? Или полиция не отпускает тело? А может… может, его уже забыли, как забывают ненужный документ, отправленный в неверный архив?» Эта мысль была самой страшной — что его смерть стала бюрократической единицей, делом, а не трагедией. Четверг навис над ней, как день казни. «Поминки. Русские поминки» — эта фраза Маргарет звучала как насмешка. Какой-то дикий, чужой ритуал, призванный упаковать дикий, чужой ужас в приемлемые формы. Вера пришла в «The Reading Nook» за час до всех. В подсобке пахло плесенью, старыми книгами и пылью, которая, казалось, осела здесь не на поверхностях, а в самой ткани времени. Маргарет уже ждала, её фигура в строгом костюме казалась частью обстановки — ещё один тёмный, прочный предмет мебели. Она молча указала на картонную коробку на столе. — Старый архив клуба. За последние десять лет. Решила, что будет уместно создать мемориальный уголок. Помочь… собраться с мыслями. Вера кивнула, не в силах говорить, и принялась за работу. Коробка была бездонной. Здесь лежала не история, а её разрозненные, пожелтевшие обрывки. Фотографии вываливались на стол хаотичной толпой призраков. Лица, которых она никогда не видела, улыбались в камеру на фоне давно прошедших летних пикников. Молодые люди в свитерах с оленями, серьёзные дамы в шляпках, смешанные компании с бокалами дешёвого вина в руках — старый состав клуба, сменявшийся, как поколения. Вот группа у входа в музей Виктории и Альберта, вот зимняя вылазка в Брайтон, вот кто-то за роялем на домашнем концерте. Эти люди жили, спорили о Маяковском, ссорились из-за Толстого, уезжали, забывались. От них остались только эти квадратики матовой бумаги. И вот, среди этого моря чужих улыбок, начали проступать знакомые силуэты. Софи — ещё более гладкая и восторженная. Иэн — почти мальчишка, с горящими глазами, стоящий рядом с Маргарет, как семинарист. И… он. Алекс. Его образ впивался в сознание, как заноза. Вот он, ещё с более густыми волосами, корчит рожу за спиной серьёзного лектора. Вот он смотрит в объектив, прищурившись от солнца, и кажется, вот-вот рассмеётся прямо сейчас, через годы. Вот он в этой же комнате, но столы стоят иначе, и он что-то горячо объясняет, размахивая руками. Каждая фотография была ударом. Каждая напоминала, что этот человек, полный движения и света, превратился в ту неподвижную, страшную вещь в кабинете. Руки Веры дрожали, когда она перекладывала снимки, пока не наткнулась на следующее групповое фото. Солнечный день, вероятно, где-то в парке. Человек восемь. Алекс стоит чуть в стороне от центра, его рука лежит на плече женщины. Она темноволосая, хрупкого сложения, смотрела не в камеру, а на Алекса, слегка повернув голову. В её взгляде не было страсти или драмы, которые Вера любила приписывать своим «кадрированным» незнакомцам. Там была тёплая, тихая сосредоточенность, будто в этот миг для неё не существовало никого другого. Она не улыбалась широко, как другие. Улыбка будто касалась только её глаз. — Маргарет, — голос Веры сорвался на шёпот. Она показала пальцем. — Это кто? Та, что с Алексом. Маргарет подошла, её взгляд скользнул по фотографии с натяжным бесстрастием. — Джулианна Харрисон. Жена Питера, между прочим. Покойная. Была в клубе с первых лет. Чувствительная натура... Ушла из жизни три года назад. — Маргарет на секунду задумалась, её пальцы поправили край другой фотографии. — Питер пришёл позже, как ты знаешь. Год назад, кажется. Говорил, что хочет понять, чем она дышала, пройти по её стопам. Скорбь — странный проводник. Иногда она приводит людей в неожиданные места. — Они были… близки? Алекс и она? — спросила Вера, и тут же почувствовала жар стыда на щеках. Она сплетничала о мёртвых по старой фотографии. Маргарет подняла на неё взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то вроде усталого раздражения. — В рамках клуба — да. Оба были увлечены серебряным веком. Часто дискутировали. Джули была… немного не от мира сего. Алекс умел её слушать. Но приписывать что-то большее на основании улыбки — это уже ваша профессиональная деформация, дорогая. Вы же любите сочинять истории к своим любительским снимкам. Не делайте этого с реальными людьми. Особенно с теми, кто не может возразить. Укол был точным и болезненным. Вера потупилась. «Профессиональная деформация. Додумываю». Да, конечно. Она же видела сотни лиц через объектив и нафантазировала к каждому биографию. Почему это должно быть иначе здесь? Джули просто смотрела на Алекса, потому что он что-то говорил в этот момент. Всё. Её мозг, уставший и травмированный, искал хоть какие-то связи, хоть какой-то смысл в абсурде. Искал сюжет там, где был только хаос. С чувством вины за свои «додумки» она продолжила разбор. Но когда Маргарет вышла на минутку, её рука сама потянулась к нескольким фотографиям. Та, с Джули. Ещё два снимка, где Алекс смеялся. Она сунула их в папку с бумагами, которую принесла, не отдавая себе отчёта, зачем. Просто… чтобы помнить его живым. А не таким, каким увидела в последний раз. Вечер начался под аккомпанемент давящей тишины. На столе бутылка водки выглядела инородным, почти враждебным телом. Пришли все. Иэн был похож на призрак в своём чёрном пиджаке, виснувшем на нём мешком. Софи в простом платье без украшений казалась необычайно молодой и испуганной, как школьница на похоронах. Питер вошёл последним. Он был безупречен — тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук, повязанный с педантичной точностью. На его лице лежала тень благородной, сдержанной скорби. Он молча, с привычной аккуратностью, помогал Маргарет с рюмками. Вера, наблюдая за ним, почувствовала прилив стыда за свою необоснованную, уже укоренившуюся враждебность. Маргарет открыла вечер. Её речь была выверенной, как некролог в качественной газете. — Мы собрались, чтобы почтить память Алекса Марсдена. Его присутствие здесь было… освежающим. Он вносил элемент здорового скепсиса и человеческого тепла в наши, подчас слишком академичные, дискуссии. Его утрата невосполнима для нашего круга. Под «здоровым скепсисом», думала Вера, Маргарет, наверное, имела в виду, как он часто насмехался над её пафосом. Выпили. Водка обожгла, заставила сжаться. Иэн, осушив свою рюмку одним нервным глотком, уставился в стол. — Просто не укладывается в голове, — пробормотал он. — Врач. Детский врач. Кто мог… за что? Софи заломила тонкие пальцы. — Я до сих пор не могу поверить. Мне кажется, он вот-вот войдёт в дверь со своей дурацкой шуткой про погоду. Полиция… они что-нибудь знают? — Нет, — коротко и жестко сказала Маргарет. — Но они считают, что это связано с другими… инцидентами. Серийным убийцей. В комнате повисла ледяная пауза. Слово «серийный» прозвучало громче любого крика. — То есть он мог выбрать Алекса… просто так? — голос Иэна сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Случайно? Проходя мимо? — Иэн, — попыталась урезонить его Маргарет, но было позадно. — Нет! — он вскочил, стул с грохотом упал назад. Его лицо исказила недетская уже ярость. — Это не «инцидент»! Его зарезали! Холодно, подло! И мы тут сидим и пьём эту чёртову водку, как будто он просто уехал в отпуск! Да он, наверное, в морге ещё лежит, а мы… Он не закончил, схватившись за голову. Его плечи затряслись. Это была не игра, не театр. Это было животное, бессильное отчаяние перед лицом бессмысленной жестокости. Софи ахнула и закрыла лицо ладонями. И в эту разорванную, болезненную тишину мягко, как бальзам, влился голос Питера. Он не повышал тона. Он говорил так, будто убаюкивал испуганного ребёнка. — Гнев — это часть процесса, Иэн. Отрицание, гнев, торг… — он вздохнул. — Я через это прошёл. После смерти жены. Хочется кричать на весь мир, требовать ответов, которых нет. Но… — он посмотрел на всех по очереди, и в его глазах Вера увидела ту самую, глубокую, знакомую боль, которую она видела у матери после смерти отца. — Но Алекс, я уверен, не хотел бы, чтобы его память сеяла между нами раздор. Он любил этот клуб именно за то, что здесь можно было найти покой. Отгородиться от… от внешнего хаоса. Для меня, — его голос дрогнул, и это не выглядело наигранным, это выглядело так, будто он с огромным усилием выдавливает слова, — для меня он был… живым напоминанием. О том, как Джули могла бы светиться, слушая стихи. Теперь этого света стало меньше. И в мире, и… во мне. Он опустил голову. Софи всхлипнула. — О, Питер… простите нас. — Нет-нет, — он поднял руку в умиротворяющем жесте. — Мы все скорбим. Каждый по-своему. Просто… давайте попробуем помнить свет, а не тьму, которая его погасила. Хотя это и невероятно трудно. В этот момент Вера почувствовала, как её подозрительность тает, замещаясь острой, гнетущей симпатией и всё тем же стыдом. Он потерял жену, а теперь и человека, который напоминал ему о ней. Вечер после этого уже не восстановился. Они выпили ещё, говорили обрывками, вспоминали смешные случаи с Алексом, но смех получался горьким и коротким. Скорбь не сплотила их. Она лишь подчеркнула, насколько они все разные, и как мало на самом деле знали человека, которого оплакивали. Уходя, Вера машинально попрощалась со всеми. Её взгляд скользнул по Питеру. Он сидел, опустив голову на руки, и его спина в идеальном пиджаке выглядела бесконечно уставшей и одинокой. «Он просто несчастный человек», — окончательно решила она, гоня прочь последние сомнения. Всё, что она чувствовала раньше — это её собственная паранойя, обострённая шоком. Но в метро, трясясь в вагоне, она всё же достала ту самую фотографию из папки. Джули смотрела на Алекса. Просто смотрела. «О чём она думала? — пронеслось в голове привычной, навязчивой игрой. — Может, он только что сказал что-то смешное? Или, наоборот, грустное? Может, она просто не успела повернуться к камере?» Она сунула фотографию обратно, чувствуя усталость до тошноты. Её мозг, искалеченный смертью, искал связи, сюжеты, чтобы оправдать хаос. Но настоящая жизнь, как и настоящая смерть, была проще и страшнее. В ней не было изящных сюжетов. Только кровь на полу, случайный выбор маньяка и одинокие люди, пытающиеся собрать осколки своей жизни вокруг бутылки водки в суровом крупном городе.