Та, что добавляет шум

Коридор морга не был тихим — тишина стала бы здесь проявлением милосердия, но это место не ведало о милосердии ни на гран. Низкое, навязчивое гудение люминесцентных ламп просачивалось сквозь стены, пульсировало в спертом, застоявшемся воздухе, смешиваясь с приторно-сладковатым, тяжелым запахом, от которого начинали ныть виски. Этот запах, в котором формалин служил лишь резкой нотой в тоскливой симфонии разложения, оседал на языке вязкой пленкой, и Веру мутило от одного только его присутствия — мутило настолько, что приходилось дышать мельче, поверхностнее, чтобы не впускать в себя эту вонь слишком глубоко. Она прижалась спиной к ледяной стене, плотнее закутываясь в пальто, и поймала себя на этом жесте — почти детском, инстинктивном, не имеющем отношения к ознобу. В коридоре было зябко, но двигала ею не потребность в тепле, а смутное, животное желание защититься, отгородиться тонкой тканью от самой сути этого места. Мертвых она не боялась никогда — смерть была естественна и необратима, с ней можно было смириться. Но этот узкий коридор, пролегающий между миром живых и стерильным блеском секционных залов, где человеческая плоть становилась просто материалом, действовал на нервы куда сильнее, чем она могла предположить. Воздух здесь казался перенасыщенным чужим горем, которое впитывалось в стены, и холодным, профессиональным равнодушием тех, для кого смерть была лишь рутиной. Шерлок и Молли скрылись за тяжелой металлической дверью десять минут назад. Майкрофт прошел следом, бросив на Веру короткий, скользящий взгляд — в нем не было ни оценки, ни беспокойства, лишь беглая констатация факта: она тоже тут. Трость мерно простучала по линолеуму, и звук этот, четкий и неумолимый, быстро растворился в общем, давящем гуле. Вера достала телефон. Холодный голубоватый свет экрана высветил ее лицо, делая его еще более бледным. Без пятнадцати час. Рождество уже наступило, а она стояла в коридоре морга и вслушивалась в гудение ламп. Где-то там, за окнами этого здания, люди чокались бокалами, дети с визгом разрывали оберточную бумагу, слушали рождественские песни.  А здесь пахло смертью и дезинфекцией, и этот запах, казалось, пропитывал одежду, волосы и саму кожу. Палец сам, словно повинуясь инстинкту пловца, хватающегося за соломинку, набрал знакомый номер. Один гудок. Второй. Третий. Она уже хотела сбросить, представив его там, среди важных людей, за разговорами, от которых зависят контракты. — Вера? — Голос Роя ворвался в гулкий коридор, живой, четкий, но с отчетливой ноткой тревоги. — Что-то случилось? Ты вроде не должна была звонить. Я же сказал, что наберу сам, как только выберусь. — Не смогла дождаться, прости, — она попыталась улыбнуться, чтобы голос звучал ровнее, но улыбка вышла бледной и вымученной, отражаясь лишь в напряжении губ. — Я просто… оказалась в странном месте. Стою в коридоре морга. Жду, пока Шерлок опознает труп. Рой тихо хмыкнул, и в этом звуке послышалось что-то бесконечно родное, успокаивающее. — Определённо, ты выиграла в номинации «Самый необычный сочельник». Ты в порядке? Что стряслось? — Я — да, — она прикрыла глаза и откинула голову на стену. Холодок пробежал по затылку, собираясь в мелкие мурашки. — Чего не скажешь об Ирен Адлер… Господи, прости, это дурацкая шутка… некстати. Просто… вечер сперва был такой правильный. А потом… всё это. — Ирен Адлер мертва? — переспросил Рой, и в его голосе прорезалось искреннее изумление. Он знал эту историю — Вера рассказывала ему о женщине, которая сумела выбить Шерлока из колеи, о женщине, ставшей легендой хотя бы по этой самой причине еще при жизни. — Похоже на то, — Вера машинально понизила голос до шёпота, хотя коридор был пуст, а тяжелая дверь, скорее всего, звукоизолирована. — Из того, что я успела услышать, прежде чем Молли увела Шерлока… лицо сильно изуродовано. Будут разбираться. Майкрофт уже здесь, руководит процессом. В трубке повисла тягучая тишина, в которой Вера явственно представила, как Рой стоит где-то в шумном зале, прикрывая микрофон рукой, чтобы хоть на миг отделиться от этого мира и быть только с ней. — Ох, — выдохнул он наконец. — Вера, мне так жаль. Жаль, что тебе приходится быть там. И жаль, что я не могу быть рядом. Здесь столько всего навалилось… Встречи, партнёры, клиенты, бесконечный и чаще всего пустой трёп под видом деловых переговоров. Я чувствую себя последним эгоистом. — Ты не эгоист, — она действительно так думала, и в голосе её не было ни капли упрека. — Это же работа. Ты здесь ни при чём. Я просто… услышать тебя захотела. — Я скоро вернусь, — сказал он твёрдо, и в его голосе зазвенела сталь, перекрывающая далекий фоновый шум. — Тридцать первого. Это железобетонное обещание, Вера. Никаких «если», никаких «но». Что бы тут ни случилось, какие бы форс-мажоры ни грянули, к вечеру я буду в Лондоне. — Хорошо, — она улыбнулась, и на этот раз улыбка вышла теплее, осветив глаза. — Я это запомню. — Береги себя, — сказал Рой. — Ты мне ещё нужна живой и здоровой. Постарайся больше не оказываться в моргах. — Приложу все усилия. — Счастливого Рождества, дорогая. — Счастливого Рождества, Рой. Она нажала отбой. Короткий разговор должен был вернуть почву под ногами. Вместо этого тёплые слова уже остывали — таяли в холодном воздухе, оседая внутри маленькой, колючей льдинкой. Гудение ламп отдавалось теперь не в ушах, а где-то глубже — в зубах, в костях черепа. Вера посмотрела на металлическую дверь и вдруг поняла, с отчётливостью почти физической: даже самые тёплые голоса в трубке не могут согреть по-настоящему, когда стоишь одна в коридоре морга в рождественскую ночь, а за дверью лежит женщина, которую твой друг когда-то… что? Успел полюбить? Уважал? Она не знала точно. Знала только, что теперь это уже не имеет значения. Дверь открылась с тяжёлым вздохом пневматики. Первым вышел Майкрофт — безупречный, словно с приёма, а не из секционного зала. Он поправил галстук, остановился посреди коридора и устремил взгляд в окно, за которым не было ничего, кроме чёрного прямоугольника декабрьской ночи. Вера перевела дыхание, когда следом появился Шерлок. Его лицо превратилось в глухую крепость, куда никому не было входа. Вера видела это выражение раньше: когда он говорил о делах, которые не мог раскрыть, когда речь шла о его детстве, когда думал, что его никто не видит. Но сейчас в этом застывшем спокойствии проступало что-то новое. Он прошёл мимо, не замедлив шага; полы пальто взметнулись, оставив за ним струю холодного воздуха. Вера заметила, как сжаты его руки в карманах — так сильно, что ткань пальто натянулась на плечах, обозначив резкие, острые линии. Остановившись у окна в дальнем конце коридора, он встал спиной — тёмный силуэт на фоне мутного, подсвеченного уличными огнями стекла. Плечи его были прямыми, слишком прямыми, словно он через силу удерживал себя в вертикальном положении, не позволяя согнуться под тяжестью того, что произошло там, за дверью. Майкрофт вздохнул — едва слышно, скорее движение грудной клетки, чем звук — и направился к брату. Шаги звучали твёрдо, но Вера уловила в них едва заметную замедленность: он давал Шерлоку время, которого обычно не давал никому. Вера нашла в кармане пачку сигарет. Прикурила. Жадно втянула дым, позволяя табачной горечи вытеснить из лёгких всё остальное. Сделала шаг в их сторону. Потом ещё один. Молча протянула пачку. Шерлок взял сигарету, не глядя — пальцы сомкнулись автоматически, Майкрофт принял с едва заметным кивком. — Она избавилась от одной вещи, — голос Шерлока был ровным, лишённым интонаций, как у диктора, читающего сводку погоды. Он зажёг сигарету; огонёк на секунду высветил его лицо — осунувшееся, с плотно сжатыми губами. — От которой зависела её жизнь. По её собственным словам. — Где эта вещь теперь? — Майкрофт выпустил тонкую струйку дыма и вернул пачку Вере. Их пальцы на мгновение соприкоснулись; его ладонь оказалась неожиданно тёплой, и это мимолётное тепло показалось здесь почти неуместным, почти неприличным. Шерлок промолчал. Вера проследила за его взглядом — там, за стеклянными дверями в соседнем крыле, виднелась небольшая комната ожидания, залитая желтым электрическим светом. Семья. Женщина в платке, прижимающая к глазам скомканный платок. Мужчина в дешевом костюме, который сидел на нём мешком. Девочка-подросток, уткнувшаяся лицом в ладони, плечи её вздрагивали. Они плакали. Все трое. Горе было видно даже отсюда, через двойное стекло, — осязаемое, почти физическое. — Посмотрите на них, — сказал Шерлок тихо. Голос сел, стал хриплым, сорванным. — Эти люди так горюют. Как думаете, с нами что-то не то? Майкрофт выпустил струйку дыма и посмотрел на плачущую семью с тем же отстранённым, почти научным выражением, с каким рассматривал бы лабораторный образец. — Все жизни кончаются, — сказал он. — Все сердца разбиваются. Неравнодушие — это не преимущество, Шерлок. Это бремя, которое большинство людей несёт потому, что не умеет от него отказаться. Мы же — умеем. Шерлок ничего не ответил. Только поморщился — едва заметно, — затягиваясь сигаретой, и в этом движении Вере почудилась глубочайшая, вселенская усталость. — Лёгкая сигарета, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то более человеческое — горькая усмешка, адресованная самому себе. — Ну, ты же почти не знал её, — Майкрофт пожал плечами. Слишком ровно, слишком буднично, словно речь шла о случайном человеке, не имеющего никакой роли.  Шерлок усмехнулся — горько, коротко, одним уголком рта, — и, бросив окурок в урну, пошёл по коридору. — Весёлого Рождества, Майкрофт, — бросил он через плечо, не оборачиваясь, и толкнул тяжёлую дверь с табличкой «Выход». — И счастливого Нового Года, — сказал Майкрофт ему вслед.  Как только дверь закрылась, Майкрофт повернулся к Вере. Телефон возник в его руке словно ниоткуда, материализовавшись из воздуха. Он быстро набрал номер и поднёс трубку к уху, краем глаза следя за дверью, за которой только что скрылся брат. — Он возвращается. Нашли что-нибудь? — пауза. Майкрофт слушал, прикрыв глаза, и Вера догадалась, что на том конце провода Джон. — Да… Нет, но я никогда не уверен… Вы должны остаться с ним, Джон. Пауза, более долгая, наполненная напряжённым молчанием. — Нет, — сказал Майкрофт властно, тем тоном, который не терпел возражений. И нажал отбой. Он убрал телефон и посмотрел на Веру. Теперь во взгляде его появилось осознанное, тяжёлое внимание — изучающее, просчитывающее, как у шахматиста, оценивающего позицию противника. — Вера, — сказал он. — Я понимаю, что не имею права просить. Но я попрошу. Она молча ждала, чувствуя, как внутри что-то сжимается. — Присмотрите за ним, — Майкрофт говорил тихо, почти шёпотом, но каждое слово ложилось тяжело, словно камень на душу. — Вы и Джон. В ближайшие дни он будет… не в лучшей форме. Он будет делать вид, что всё в порядке, потому что для Шерлока «в порядке» — это единственное допустимое состояние. — Я понимаю, — сказала Вера тихо. Её собственный прозвучал как-то отдалённо.  — Правда? — Майкрофт приподнял бровь, и в этом движении виднелась тень иронии. — Понимаете? Или говорите то, что, по-вашему, я хочу услышать? — Я не собиралась его оставлять, — сказала она, глядя прямо в его светлые, почти прозрачные глаза, в которых сейчас не было ни льда, ни расчёта, только усталость и тревога. — И без вашей просьбы. Не сейчас. Майкрофт чуть заметно улыбнулся — впервые за вечер. Улыбка была странная — не тёплая, но удовлетворённая, будто очередной кусочек мозаики встал на своё место. — Хорошо, — сказал он. — Тогда я спокоен. Он кивнул ей — коротко, по-деловому, как соратнику, — и направился к выходу. Вера смотрела, как его спина удаляется, как постукивает его трость, как дверь открывается, впуская на миг клуб морозного воздуха, и закрывается с мягким, почти неслышным щелчком. Тишина. Она осталась одна. Вибрация ламп ушла на второй план — или просто уши привыкли, перестав замечать этот фоновый шум. Запах выветривался, смешиваясь с табачным дымом, повисшим в воздухе тонкой, сизой, медленно тающей пеленой. Вера докурила сигарету, затушила её рядом с окурком Шерлока. Достала вторую. Сделала глубокую затяжку и выпустила дым к потолку, где он закрутился в причудливый узор и бесследно исчез в вентиляционном отверстии. В голове было пусто и звонко, как в только что покинутом доме. Она думала о Шерлоке, который сейчас, наверное, ловит такси или уже едет, глядя невидящими глазами на праздничные рождественские огни, проплывающие за стеклом. О женщине, которую он опознавал. Женщине, которую Вера никогда не видела, но о которой слышала достаточно, чтобы та стала почти мифической фигурой — женщина-загадка, единственная, сумевшая что-то задеть в Шерлоке. Теперь её не было. Она затушила вторую сигарету, поправила воротник и пошла к выходу. Каблуки стучали гулко и одиноко — единственный живой звук в этом царстве смерти. Дверь открылась, впуская ночь. Холодный, колючий воздух ударил в лицо, обжигая лёгкие, вымораживая из них остатки формалина и табачного дыма. Шерлок стоял у фонаря в десяти метрах от входа. Свет падал на него сверху, выхватывая из снежной круговерти чёткий, почти графичный силуэт. Он стоял неподвижно, руки в карманах, голова слегка запрокинута, словно он рассматривал падающие снежинки, пытаясь разгадать их хаотичный танец. Она подошла медленно, чувствуя, как снег хрустит под подошвами. Она не знала, заговорить или просто встать рядом. Встала. — Долго ты, — сказал он, не оборачиваясь. — Курила, — ответила она. — Я заметил, — он чуть повернул голову, и в профиль ей был виден край губ, плотно сжатых, и линия скулы, заострившаяся ещё сильнее. — Две сигареты. — Пауза наполнилась тихим шорохом падающего снега. — Майкрофт говорил с тобой. Утверждение, не вопрос. — Было такое, да, — подтвердила Вера. — И что сказал? — Сказал, что ты будешь делать вид, что всё в порядке, — сказала она тихо. Шерлок усмехнулся — тем же горьким, коротким смешком, что в коридоре. — Я всегда в порядке. — Да, я знаю. Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. Снег падал на его волосы, уже покрывая их белым налётом, на плечи, таял и стекал по лицу, как слёзы, которых не было. Глаза в свете фонаря казались выцветшими, лишёнными цвета. — Поехали домой, — сказал он. Вера вздрогнула. Не от холода. От слова «домой». Оно прозвучало в его устах в этой промозглой, заснеженной ночи как заклинание, как единственно возможный якорь. Шерлок пошёл к дороге ловить машину. Только сейчас она заметила, что он идёт чуть медленнее обычного, словно ноги его налились свинцом, а каждый шаг даётся с трудом. В нескольких метрах зажглись фары такси. Шерлок поднял руку, и машина притормозила. Почти всю дорогу он молчал, глядя в своё окно. Вера чувствовала напряжение в том, как он сжимал подлокотник, как дышал — слишком ровно, слишком размеренно, словно боялся сбиться с ритма и потерять контроль над собой. — Шерлок, — позвала она тихо. Он чуть повернул голову. — Ты же знаешь, что не обязан быть в порядке? Я серьёзно. — Если я не буду в порядке, — сказал он медленно, тщательно выговаривая слова, словно пробуя их на вкус, — если я позволю себе от чего-то развалиться, кто будет собирать? — Все мы, — сказала Вера. — Джон. Миссис Хадсон. Я. — Это неправильно, — сказал он. — Ну, как есть. Я серьёзно. Мы соберем тебя. — Не придётся. Я никогда не развалюсь. — Ты невозможен. Он замер. Потом уголок его губ слегка дрогнул. Такси нырнуло в арку, и перед ними распахнулась Бейкер-стрит — мокрая, блестящая, с огнями, отражающимися в лужах, в которых тут же таяли падающие снежинки. Снег здесь уже превращался в слякоть под колёсами машин, но всё ещё падал — крупный, ленивый, не желающий уступать городу. Машина остановилась. Шерлок расплатился, вышел первым, подал Вере руку. Пальцы его были ледяными, но хватка — крепкой, почти до боли. Они стояли перед знакомой дверью. В их окнах ожидаемо всё ещё горел свет. — Вера, — окликнул он, когда она уже почти шагнула через порог. Она обернулась. — Извини, что испортил твоё идеальное Рождество. — Да ничего… — она задумалась на секунду, глядя на него, на снег на его плечах, на это осунувшееся, но уже родное лицо. — Зато… придётся тебе отдуваться в следующем. Шерлок закатил глаза. Привычно, но более устало, чем обычно. ___ Следующие пять дней в архиве Кью царила особенная, тягучая атмосфера праздников, когда работать не хочется никому, а начальство делает вид, что не замечает ни полупустых отделов, ни бесконечных перекуров, ни приглушённых разговоров о подарках. Вера лениво помешивала кофе, рассеянно листала документы, делала вид, что изучает какие-то бумаги, но на самом деле просто ждала, когда часовая стрелка доползёт до пяти. За окнами кружил снег, иногда переходящий в противную лондонскую морось, иногда снова становившийся пушистым и сказочным, но в помещении было тепло, сухо и почти всегда пахло корицей. Коллеги ходили в приподнятом, расслабленном настроении. Джилл из отдела оцифровки принесла целую коробку имбирного печенья и угощала всех, приговаривая, что «на работе калории не считаются». Кейт все дни гоняла по наушникам рождественские песни и подпевала так фальшиво и самозабвенно, что Вера пару раз давилась смехом, пряча лицо в мониторе. Каждый вечер, возвращаясь на Бейкер-стрит, она замирала на секунду у двери, не зная, что её ждёт за ней. Шерлок был дома. Каждый вечер, что само по себе было странно и непривычно — обычно его невозможно было застать на месте, он носился по городу, распутывал дела, исчезал на несколько дней, оставляя после себя лишь хаос и недопитый чай. Теперь он просто сидел в своём кресле. С ноутбуком на коленях, на экране которого мелькали какие-то статьи и фотографии. Или со скрипкой, которую он настраивал часами, извлекая из неё тягучие, бесконечные ноты, но так и не переходя к мелодии. Или просто глядя в стену, туда, где висела старая пожелтевшая фотография с места какого-то давнего преступления, смысла которой Вера не знала. Он молчал. Вот это было страшнее всего. Шерлок всегда говорил много — язвил, комментировал, ставил диагнозы, высмеивал, доказывал, спорил до хрипоты. А когда молчал, это было красноречивое молчание, полное презрения к глупости собеседника или глубокой задумчивости. Теперь он молчал по-другому. Его молчание было пустым, выхолощенным, как заброшенный дом. На второй день Вера решила, что так больше нельзя. Она вошла в гостиную, громко хлопнув дверью, стряхивая снег с пальто прямо на пол — жест, который обычно вызывал у Шерлока немедленную, бурную реакцию. Он ненавидел, когда таял снег на паркете, оставляя лужи. — Между прочим, на улице настоящая зимняя сказка, — объявила она, с ожесточением разматывая шарф. — Снег, фонари, и всё такое. Как на дешёвых рождественских открытках, которые ты терпеть не можешь. Но ты бы вышел, проветрился, посмотрел на людей, наконец. Она ждала. Обычно последовала бы колкость про «сказки для наивных идиотов» или лекция о том, что снег — это просто замёрзшая вода, а люди на улицах — ходячие биологические образцы. Шерлок поднял глаза от ноутбука. Посмотрел на неё. Помедлил. — Холодно, — сказал он ровно. И снова уткнулся в экран. Вера замерла с шарфом в руках, чувствуя, как внутри закипает раздражение, смешанное с отчаянием. Она повесила пальто, прошла на кухню, включила чайник. Слишком громко, с каким-то вызовом. Заварила чай, вернулась, села на диван, громко стукнув кружкой о столик. — Представляешь, Кейт, — начала она громко, обращаясь к нему, словно продолжая прерванный разговор, — поёт хуже кота, которому наступили на хвост. Ты бы слышал это пение. Это нечто за гранью добра и зла. Я думаю, можно классифицировать как оружие массового поражения. Тишина. — Хм, — сказал он. Вера чуть не поперхнулась чаем. — Хм? — переспросила она. — Что значит «хм»? — Это значит, что я тебя услышал, — ответил он. — И всё? — А что ещё? Она поставила кружку, подалась вперёд, впиваясь в него взглядом. — Обычно ты говоришь что-то вроде: «Твои коллеги — хрестоматийный пример офисного планктона». Или ты бы мог сказать: «Пение твоей Кейт, судя по всему, находится где-то между криком раненого тюленя и звуками моей скрипки, когда я её настраиваю». Что-то такое. В твоём фирменном стиле. Он посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. — Ты хочешь, чтобы я это сказал? — Я хочу, чтобы ты был собой. Он моргнул. Медленно, словно процесс требовал от него неимоверных усилий. — Я — всё ещё я. Не драматизируй.  — Нет, — сказала Вера твёрдо, не отводя взгляда. — Ты — это ты с выключенным звуком. На энергосберегающем режиме. И это пугает. Он отложил ноутбук и посмотрел на неё в упор. В его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на интерес. — Чего ты боишься, Вера? — спросил он тихо. — Я не знаю. — Я в полном порядке. Она смотрела на него — на тёмные круги под глазами, которые стали ещё глубже, на его руки, слишком неподвижно лежащие на подлокотниках кресла. И поняла, что разговаривать бесполезно. Что он будет стоять на своём до последнего, что это его единственный способ выживать — прятаться за этими словами, возводя вокруг себя стену, которую никому не позволено разрушить. На третий день Вера попробовала зайти с другой стороны. Она принесла домой дурацкий рождественский колпак — красный, с белым помпоном и дурацкими блёстками. Купила в супермаркете за пятьдесят пенсов, в очереди за хлебом, и сама не знала, зачем это делает. Просто рука сама потянулась. В гостиной горел камин. Шерлок сидел в кресле со скрипкой, но не играл — просто держал её на коленях, водя смычком по струнам без всякого нажима, извлекая лишь тихий, шелестящий звук. Вера надела колпак, зашла и встала в дверях, подбоченившись, чувствуя себя полной дурой. — Ну как я тебе? Шерлок поднял глаза. Посмотрел на колпак. На помпон. На блёстки. На её смущённое, но решительное лицо. — Ты простудишься, — сказал он. — Что, прости? — На улице минус, а у тебя голова непокрыта. Учитывая, что ты недавно болела, ничего хорошего не жди. Вера моргнула, пытаясь переварить эту логику. — Шерлок, это рождественский колпак. Он не должен греть. Он должен веселить. — Зачем? — Затем, что сейчас праздники. Веселье там... Радость! Он посмотрел на неё с лёгким недоумением — впервые за несколько дней в его глазах мелькнуло что-то живое, не замёрзшее. — Я не понимаю, — сказал он. — Объясни механику. Как кусок ткани с блёстками может изменить эмоциональное состояние? Вера подошла ближе, села на подлокотник его кресла. Близко. Даже слишком. Он не напрягся, только чуть повернул голову, следя за ней. — Это не механика, дурачок, — сказала она мягко, глядя на его профиль, на длинные ресницы, на резкую линию скулы. — Это способ сказать: «Эй, в мире ещё есть место для глупости». — В мире и так слишком много места для глупости, — сказал Шерлок тихо, но в этом слове не было обычной язвительности. Вера замолчала. Сняла колпак, положила ему на колени, поверх скрипки. — Я знаю, — сказала она. — Прости. Это не для тебя. Он посмотрел на колпак. Потом на неё. — Ты пытаешься меня отвлечь, — сказал он. — Отличная дедукция, мистер Холмс. — Почему ты это так упрямо хочешь сделать? — Потому что мне больно смотреть, как ты сидишь и молчишь. Потому что я, прости господи, скучаю по твоему голосу. Даже когда ты говоришь гадости! Это твоё нормальное состояние. Он подумал. Медленно, очень медленно поднял колпак, надел себе на голову. Криво, помпон свесился набок, придавая ему совершенно абсурдный, трогательный вид. — Так лучше? Тебе спокойнее? — спросил он. Вера смотрела на Шерлока Холмса в красном колпаке с блёстками и чувствовала, как к горлу подступает горячий, душащий комок. Бесконечная и странная нежность к этому человеку, которы надел на себя эту дурацкую шапку, пытаясь развлечь не себя, а её. — Лучше, — сказала она хрипло. — Намного. Спасибо. Хоть я и понимаю, что ты делаешь это лишь, чтобы я отстала. Он кивнул. Снял колпак, аккуратно положил на столик. Снова взял скрипку. Но в этот раз он заиграл. Тихо, грустно, какую-то тягучую, бесконечную мелодию, полную такой тоски, что у Веры защипало в глазах. Вера села на диван, обхватила колени руками и слушала. За окном моросил дождь, смывая остатки снега. Шерлок играл. И это было почти нормально. Почти как раньше. На четвёртый день Вера позволила ему молчать весь день, в надежде, что так он быстрее придет в себя.  На пятый же — она решила, что хватит тактичности и подходов с разных сторон. Пора бить в лоб. — Знаешь, — сказала она, входя и с грохотом бросая сумку на пол, — Джон обмолвился, что ты не ел три дня. Три дня, Шерлок! — Джон слишком много говорит, — отозвался Шерлок из кресла, даже не оборачиваясь. — Он волнуется. Мы все волнуемся. — Напрасно. Вера прошла на кухню, загремела посудой, хлопая дверцами шкафов. Через десять минут вернулась с тарелкой бутербродов и большой кружкой дымящегося горячего шоколада. — Ешь, — раздражённо сказала она, ставя тарелку на столик перед ним. — Я не голоден. — Ты забываешь о голоде, когда в голове слишком много мыслей. Но организм — существо банальное и примитивное. Ему нужна еда. Регулярно. Даже тебе. Иначе он объявит забастовку, и тогда твой гениальный мозг останется без топлива. Он посмотрел на бутерброды. На шоколад. На Веру, стоящую перед ним с видом разъярённой наседки. — Ты сейчас используешь приём «забота через агрессию», — сказал он ровно. — И нянчишься со мной как с маленьким ребенком. Прекращай бестолково шуметь. Дай мне время всё спокойно обдумать. — Ауч. Ты что, решил поставить меня на место? — Да. — Прям вот так прямо? — Абсолютно. Даже скорее… в смягчённой версии. Она села на диван напротив него, чувствуя, как в груди загорается слабая, тёплая искра надежды. — Шерлок, — сказала она осторожно, почти боясь спугнуть. — Четыре дня. Ты почти сутками молчал и даже мне не грубил! Он посмотрел на неё. Долгим, внимательным взглядом, в котором начало появляться что-то, похожее на осознание. — Ты хочешь, чтобы я говорил вслух вообще всё, что думаю? — Я хочу, чтобы ты просто был. Здесь, с нами. Настоящий! Не в своей голове, где ты бродишь один по тёмным коридорам. — Я есть. — Ты есть, но тебя нет. Понимаешь? Он не ответил. Отвернулся к окну, за которым уже стемнело. Вера вздохнула, взяла бутерброд, откусила большой кусок. Жевала громко, демонстративно, почти вызывающе. — Ммм… вкусно, — сказала она с набитым ртом. — Жаль, что ты не ешь. Я старалась. Хлеб поджарила. Сыр положила тот, который ты любишь. Острый. — Я не люблю острый сыр, — машинально, словно рефлекс, сказал Шерлок, не оборачиваясь. Вера замерла с бутербродом в руке. — Что? — Я не люблю острый сыр, — повторил он, медленно поворачиваясь к ней. — Ты ошибаешься. Я ем его, потому что Джон постоянно его покупает, но мои вкусовые предпочтения другие. — И какие же? Он подумал. Словно сам удивился тому, что вступил в диалог, что вообще произнёс это вслух. — Мягкие. Бри. Камамбер. С плесенью. Дор-блю. Сбалансированный, сложный вкус. Без агрессии. Вера смотрела на него во все глаза. Потом медленно, осторожно, словно боясь спугнуть дикую птицу, улыбнулась. — Хорошо, — сказала она. — Завтра куплю мягкий сыр. Он кивнул. Поколебался секунду, потом взял бутерброд с острым сыром. Откусил. Прожевал. — Но этот тоже съем, — сказал он, проглатывая. — Чтобы не пропадало. Она рассмеялась. Коротко, удивлённо, почти счастливо. И впервые за эти дни ей показалось, что туман, окутавший их дом, начинает понемногу рассеиваться. ____ Предновогоднее утро выдалось сонным, ленивым и каким-то особенно светлым. Вера проснулась поздно, и долго лежала, глядя в потолок, толком ни о чём не думая. Внизу уже пахло кофе и чем-то сладким, сдобным — миссис Хадсон явно решила задать праздничное настроение. Вера натянула джинсы, любимую майку и тот самый мягкий, чуть великоватый голубой кардиган, подаренный Джоном на Рождество, и спустилась на второй этаж. Миссис Хадсон хлопотала на их кухне, как настоящий шеф-повар. На столе уже стояла тарелка с только что испечёнными, румяными булочками, в духовке запекалось что-то ещё — пахло ванилью. Рождественские гирлянды в гостиной горели, хотя день был яркий, солнечный, и их огни казались бледными и трогательными. — Доброе утро, соня! — домовладелица улыбнулась ей, вытирая руки о фартук. — Выспалась? Кофе будешь? — Обязательно, — Вера чмокнула её в щёку и плюхнулась на стул, с наслаждением вытягивая ноги и вдыхая божественные запахи. — А где все? Что-то тихо слишком. — Джон ушёл, — миссис Хадсон налила ей дымящийся кофе. — Сказал, по делам. А Шерлок ушёл следом за ним. Даже «до свидания» не сказал, бессовестный! Выскочил как ошпаренный, только пальто накинул. Вера улыбнулась, отпивая кофе и чувствуя, как тепло разливается по телу. — Ладно, — сказала она, откусывая булочку. — Шерлок, наконец, куда-то вышел. Это радует. Итак, значит, мы вдвоём. Чем займёмся? — Телевизор посмотрим? — предложила миссис Хадсон, усаживаясь напротив с чашкой чая. — Там сегодня целый день праздничные программы, кажется, какой-то марафон. Я думаю, нам не помешает немного новогоднего настроения. — Идеально. Они устроились в гостиной на диване, укутавшись в пледы. Вера принесла кофе и булочки, миссис Хадсон притащила вазочку с домашним печеньем. На экране начиналось развлекательное шоу — популярное «QI» с ведущим Стивеном Фраем, лёгкое, остроумное, идеальное для ленивого дня. — О, я обожаю эту программу! — миссис Хадсон подоткнула плед и устроилась поудобнее. — Там такие умные вопросы, а ответы всегда смешные до слёз. И Стивен такой обаятельный, такой джентльмен. — Стивен Фрай — национальное достояние, — согласилась Вера, забираясь на диван с ногами и откусывая булочку. — Сокровище Британии. Они смотрели, смеялись над шутками, перебрасывались ленивыми комментариями. На экране обсуждали невероятные исторические факты — про Наполеона и его рост, про туалетную бумагу в Древнем Риме, про то, почему у фламинго розовые перья на самом деле, а не только в зоопарках. Время тянулось медленно, тягуче и бесконечно уютно. За окном светило бледное зимнее солнце, снег на карнизах подтаивал и капал, но в комнате было тепло, сухо и спокойно. В дверь позвонили. — О, наверное, Джон ключи забыл, — миссис Хадсон приподнялась, но Вера её остановила. — Я открою. Сидите, отдыхайте. Она наспех доела печенье, вытерла пальцы салфеткой и спустилась по лестнице босиком — тапки остались в гостиной. Пол приятно холодил ступни, контрастируя с теплом дома. Она всё ещё улыбалась какой-то шутке из телевизора — там говорили про пингвинов и их странные брачные ритуалы, и это было так нелепо и мило. Открыла дверь. И замерла. На пороге стояли трое мужчин в чёрном. Лиц она не успела разглядеть — только глаза, холодные, пустые, ничего не выражающие, и пистолеты в руках, направленные прямо на неё. Чёрные дыры стволов смотрели в упор, гипнотизируя, парализуя волю. — Назад, — сказал один. Голос низкий, спокойный, с лёгким американским акцентом, будничный, словно он просил её отойти в сторону, чтобы пропустить грузчиков. Вера не успела ничего сделать. Её толкнули в грудь с такой силой, что она влетела обратно в прихожую, ударилась спиной о стену и сползла вниз, хватая ртом воздух, которого вдруг стало катастрофически не хватать. Перед глазами на секунду потемнело, в ушах зазвенело. — Вера? — донеслось сверху. Голос миссис Хадсон — встревоженный, испуганный. — Кто там? Что случилось? — Бегите! — закричала Вера что есть силы, но было уже поздно. Они уже были внутри. Один, американец, остался с Верой. Двое рванули наверх, тяжело топая по лестнице. Вера слышала короткий, придушенный крик миссис Хадсон, оборвавшийся так же внезапно, как и начался. Звуки борьбы. Топот. Грохот упавшего стула. — Не трогайте её! — закричала Вера, пытаясь встать, цепляясь за стену, но ноги не слушались, скользили по полу. Американец схватил её за волосы — больно, до слёз, наматывая их на кулак, и с размаху ударил лицом о стену. В голове взорвалась ослепительно-белая боль, рассыпалась на тысячи искр. Вера даже не успела вскрикнуть — только всхлипнула, когда лицо встретилось с холодной, шершавой штукатуркой. Что-то солёное потекло по губам, по подбородку, закапало на светлый, уютный кардиган. Она закашлялась, чувствуя, как металлический, тошнотворный привкус растекается по языку, заливает горло.  Перед глазами всё плыло, но сквозь пелену боли она успела подумать: телефон. Тот самый телефон. Ирен Адлер. Шерлок говорил о нём в морге — вещь, от которой зависела её жизнь. Теперь эти люди наверняка ищут именно его. Здесь. В их доме. — Смирно, — сказал американец и заломил ей руки за спину. Резко, грубо, до хруста в плечах, до боли в суставах. Вера брыкалась — рефлекторно, не думая, повинуясь животному инстинкту выжить, вырваться. Но он был сильнее, гораздо сильнее. Её протащили по лестнице, волоком, затащили в гостиную. Телевизор всё ещё работал. Там кто-то шутил, зал смеялся над очередной остротой Стивена Фрая, и этот смех, доносящийся из динамиков, казался чудовищно, невыносимо неуместным. Миссис Хадсон уже сидела на стуле, бледная, как мел, с посеревшим лицом. Руки её были связаны за спиной грубой верёвкой, седые волосы растрепались. Один из мужчин держал пистолет у её виска, чёрное дуло касалось седой пряди. Женщина плакала — тихо, беззвучно, только крупные слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки. Веру бросили на пол. Она ударилась коленями о паркет, попыталась подняться, опираясь на руки — и получила удар ногой в живот. Тяжёлый ботинок впечатался в солнечное сплетение. Воздух вышел из лёгких со всхлипом, с хрипом, с каким-то нечеловеческим звуком. Она согнулась пополам, скрутилась в клубок на полу, хватая ртом то, что не могла вдохнуть, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, как перед глазами плывут чёрные пятна, как мир сужается до одной только невыносимой боли. — Свяжите, — скомандовал американец. Её подняли, грубо усадили на второй стул. Верёвка — грубая, колючая, въедающаяся в кожу — впилась в запястья, стягивая их так сильно, что пальцы сразу начали неметь и холодеть. Потом верёвку притянули к лодыжкам, фиксируя её в неудобной, унизительной позе, которую она видела только в фильмах, не веря, что такое когда-либо случится с ней на самом деле. Она не могла пошевелиться. Не могла даже нормально выпрямиться. Американец присел перед ней на корточки. Теперь она могла разглядеть его лицо — обычное, непримечательное, с невыразительными чертами. Такие лица теряются в толпе, их невозможно запомнить. Только глаза — пустые, мёртвые, как у рыбы, выброшенной на прилавок, ничего не выражающие. Он провёл пальцем по её щеке, размазывая кровь, которая всё ещё текла из разбитого носа. Медленно, почти ласково, изучая её реакцию. Вера дёрнулась от этого прикосновения.  — Тише, птичка, — сказал он. — Сиди тихо — не убьём. Дёрнешься — пристрелим старуху, а затем и тебя. Поняла? Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри всё сжимается в ледяной, пульсирующий комок с настоящим, животным, липким ужасом, от которого пересыхает во рту и кажется, что сердце сейчас остановится. В её мире — мире архивов, документов, тихих вечеров с чаем и книгой — не было места для людей с пистолетами. Не было. И сейчас, с кровью на лице, с болью в каждой клетке тела, с этой верёвкой, впивающейся в запястья, она поняла, что в книгах и фильмах врали: страх не возвышает, не облагораживает. Он просто ломает, выворачивает наизнанку, превращая человека в дрожащий комок нервов. Американец выпрямился и подошёл к миссис Хадсон. — Где телефон? — спросил. Буднично, спокойно, словно спрашивал дорогу или время. — Я не знаю, — голос домовладелицы дрожал, срывался на шёпот. — Врёшь. Вера зажмурилась. Слышала, как миссис Хадсон всхлипывает, как мужчины ходят по комнате, грубо переворачивая вещи, скидывая книги с полок. Посыпались на пол тома, заскрипели выдвигаемые ящики, что-то упало и разбилось. — Обыщите всё, — сказал американец. — Каждый угол. Каждую щель. Он должен быть здесь. Второй — высокий, лысый, с наколкой на шее, изображающей какую-то змею, — подошёл к Вере. — Может, эта что-то знает, — сказал он, оглядывая её сверху вниз. — Эй, ты. Где телефон? Вера молчала. Смотрела на него и молчала. Где телефон — понятия не имела.  Лысый усмехнулся, наклонился, схватил её за подбородок, сжимая пальцами щёки до боли. — Я спросил. Где. Телефон. — Не знаю, — выдохнула Вера, чувствуя, как кровь снова заливает губы. Он ударил. Наотмашь, тыльной стороной ладони, со всей силы. Голова мотнулась, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. — Врёшь. — Не знаю, — повторила Вера. Упрямо, сквозь боль, сквозь звон в ушах, сквозь подступающую тошноту. Лысый разжал пальцы, вытер руку о её кардиган, брезгливо, словно испачкался. Телевизор всё ещё работал — там продолжалось комедийное шоу, зал заливался смехом, а Вера сидела, привязанная к стулу, и считала про себя, чтобы не провалиться в темноту, не сойти с ума от этого абсурда и ужаса. Один, два, три, четыре. Она слышала, как миссис Хадсон тихо, надрывно плачет. Как мужчины матерятся, переворачивая комнату вверх дном. Как на лестнице грохочут шаги — кто-то поднялся на третий этаж, обыскивать спальни. Пять, шесть, семь, восемь. — Там чисто, — крикнул кто-то сверху. — Здесь тоже, — отозвался лысый, вытряхивая содержимое книжного шкафа прямо на пол. — Нет ничего. Пусто. На счёте «двести тридцать семь» она услышала шаги на лестнице. Не тяжёлые, не крадущиеся, не осторожные. Уверенные. Спокойные. Мерные. Шаги человека, который точно знает, куда идёт, и которого ничто не может испугать или застать врасплох. Шерлок. Дверь в гостиную открылась, и воздух в комнате мгновенно изменился — стал плотнее, напряжённее, словно перед грозой. — О, Шерлок… Шерлок! — запричитала миссис Хадсон. Голос её дрожал, срывался, в нём слышались и слёзы, и облегчение.  — Хватит скулить, миссис Хадсон, — голос Шерлока был ровным, почти скучающим, лишённым эмоций. Он даже не смотрел на неё — быстрым, профессиональным взглядом окидывал комнату, оценивая масштаб разрушений, количество противников, их расположение. — Я не могу помешать полёту пули. Он стоял посреди разгромленной комнаты, в распахнутом пальто, с шарфом, небрежно намотанным на шею. Ни страха, ни удивления, ни даже злости. Только холодный, расчётливый, почти научный интерес. Американец наставил пистолет на вошедшего. Дуло смотрело Шерлоку прямо в грудь, в самое сердце. — Я полагаю, у вас то, что нам нужно, мистер Холмс. — Что вам мешает это попросить? — Шерлок даже не взглянул на оружие. Он спокойно подошёл к миссис Хадсон, присел рядом с ней на корточки, бегло, но внимательно осмотрел её. Потрогал запястья, проверяя, как сильно верёвка стянула кожу, не нарушено ли кровообращение. — Я просил у них, — американец кивнул на домовладелицу. — Они, похоже, ничего не знают. Но вы-то знаете. Верно? — Я полагаю, да, — Шерлок отошёл на шаг назад, выпрямился во весь рост. Его взгляд наконец упал на Веру. На секунду — всего на одну, короткую секунду — его лицо словно окаменело ещё сильнее. Но не от спокойствия — от усилия, которое он приложил, чтобы не дать эмоциям выплеснуться наружу. Он увидел её — связанную, в крови, с лицом, превратившимся в мешанину из синяков, ссадин и уже запёкшейся крови, — и Вера увидела, как побелели костяшки сжатых в кулаки рук. Зрачки расширились, челюсть сжалась будто до скрежета зубов. Всего на миг. Потом он моргнул, и перед Верой снова стоял Шерлок — собранный, холодный, просчитывающий варианты. Он присел перед ней на корточки. Медленно, осторожно, будто боялся спугнуть дикого зверька. Кончиками пальцев, почти невесомо, провёл по её губам, стирая кровь. Движение было лёгким, бережным, но Вера почувствовала, как едва заметно дрогнула его рука. — Жива, — сказал он тихо, почти про себя, словно проверяя факт. Вера не могла ответить. Только смотрела на него, чувствуя, как к горлу подкатывает что-то горячее, душащее, не имеющее отношения ни к крови, ни к боли. Шерлок выпрямился. Посмотрел на американца. Теперь во взгляде его не было ничего, кроме ледяного, прозрачного, абсолютного расчёта. — Сначала отошлите ваших парней, — сказал он. Буднично, словно обсуждал погоду или время прибытия поезда. — Зачем? — Мне не нравится численное превосходство глупцов в моём доме. И не пытайтесь меня обмануть. Вы знаете, это бесполезно. Американец усмехнулся — криво, недоверчиво, но что-то в тоне Шерлока, в его абсолютной, непоколебимой уверенности заставило его коротко кивнуть своим. Двое переглянулись и, нехотя, вышли из комнаты, оставив дверь открытой. — Не наводите на меня пистолет, — добавил Шерлок, даже не глядя на оружие. — Чтобы вы навели на меня? — У меня его нет. — Позвольте проверить. — Я настаиваю. Вера смотрела и не верила своим глазам. Это было как в театре — идеально выверенная, отрепетированная сцена. Американец подошёл, начал обыскивать Шерлока — профессионально, жёстко, грубо, но тот стоял неподвижно, позволяя себя ощупывать, и в этой неподвижности чувствовалась такая сила, такое презрение к происходящему, что у Веры перехватило дыхание. А потом развернулся. Всё произошло за долю секунды, быстрее, чем Вера успела моргнуть. Баллончик в лицо — резкая, шипящая струя газа. Удар лбом в переносицу — короткий, хлёсткий, страшный своей эффективностью. Хруст — противный, влажный, тошнотворный, от которого у Веры свело желудок и подступила рвота. И американец, выпучив глаза, осел на пол без сознания, как сломанная кукла. — Болван, — Шерлок покрутил в руке баллончик, брезгливо, как дохлую мышь, посмотрел на распростёртое тело и поставил баллончик на стол. Даже шарф не сбился набок. Он опустился на колени перед миссис Хадсон. Верёвка упала на пол, разрезанная перочинным ножом, который появился в его руке неизвестно откуда. — Спасибо, — прошептала та, хватая ртом воздух, растирая онемевшие запястья. — О, Шерлок, спасибо тебе, Господи... — Ну вот и всё, — он осторожно, почти нежно коснулся её щеки. — Уже всё хорошо. Вы в порядке. Слышите? Всё позади. Дышите глубже. — Да, — выдохнула она, хватая его за руку. — Да... Затем он был рядом с Верой. Верёвка разрезана одним движением — короткий, сухой щелчок ножа, и руки свободны. Но она их не чувствовала. Они онемели, отяжелели, стали чужими — будто не её вовсе, будто привязаны к плечам кем-то другим и забыты здесь по ошибке.  Вера попыталась встать и не смогла. Тело не слушалось, мышцы дрожали крупной, противной дрожью, какой-то неконтролируемой, унизительной, от которой подгибаются колени. Комната плыла и качалась перед глазами, как палуба корабля в шторм — стены наклонялись, пол уходил из-под ног, и этот дурацкий телевизор всё ещё бормотал что-то, и этот смех, этот бесконечный, идиотский смех из динамиков... Колени подкосились окончательно, и она начала заваливаться на бок, не в силах удержать равновесие, не в силах даже выставить руку, чтобы смягчить падение. — Шерлок, — выдохнула она. Не позвала — просто имя вылетело само, как воздух из лёгких. Он подхватил её. Быстро, почти грубо, но в этой грубости не было боли — только сталь, только надёжность. Усадил обратно на стул, придерживая за плечи, пока она не перестала заваливаться. — Тише, — сказал он. Коротко. Сухо. Вера сидела, глядя в одну точку, пытаясь понять, почему зубы до сих пор выстукивают эту дурацкую дробь, а в ушах шумит так, будто она нырнула глубоко-глубоко и никак не может вынырнуть. Внутри что-то щёлкнуло. Не мысль — рефлекс. Животный, неконтролируемый, тот самый, который заставлял её брыкаться, когда её тащили по лестнице. И он толкал не в драку, а прочь. От этого места. От этих стен. От всего сразу. Она вскочила. Шерлок не успел среагировать — или не посмел её удержать. Она спотыкалась, хваталась за стены, за дверные косяки, но двигалась вперёд, к спасительной белой двери ванной. Влетела внутрь, развернулась и со всей силы захлопнула дверь прямо перед его лицом. Щелчок замка прозвучал как приговор. — Вера? — Голос с той стороны. Осторожный. Неуверенный. Она никогда не слышала, чтобы Шерлок Холмс говорил так — словно не знает, имеют ли его слова право быть произнесёнными. Она не ответила. Прислонилась спиной к двери, сползла по ней вниз и уткнулась лицом в колени. И тут её прорвало. Сначала это были просто слёзы — беззвучные, солёные, текущие по щекам и капающие на джинсы. Потом к ним добавились всхлипы — короткие, сдавленные, которые она пыталась затолкать обратно, зажимая рот ладонью. А потом желудок свело спазмом, и, едва успев доползти до унитаза, её вырвало. Желчь обожгла горло, оставив во рту горький, металлический привкус, от которого хотелось выплюнуть собственный язык. Тело продолжало содрогаться даже тогда, когда рвать уже было нечем — только сухие, болезненные спазмы, выворачивающие наизнанку. — Рвотный рефлекс — это нормальная реакция организма на резкий выброс адреналина и кортизола. Ничего необычного... Голос из-за двери. Спокойный. Лекционный. Анализирующий её состояние, как состояние подопытного кролика. — Заткнись! — крикнула она. За дверью замолчали. Она сидела на кафельном полу, прижимаясь щекой к холодной поверхности унитаза, и ждала, когда перестанет трясти. Сколько прошло времени? Минута? Десять? Час? Время исчезло, растворилось в этом белом кафельном пространстве, осталась только пульсирующая боль в висках и чувство, что мир больше никогда не будет прежним. Потом заставила себя подняться, вцепившись в край раковины. Включила воду — ледяную, обжигающую — и начала умываться. Тщательно. Ожесточённо. Смывала кровь, смывала чужие прикосновения, смывала липкий, тошнотворный страх, который, казалось, въелся в кожу. Подняла голову. Посмотрела в зеркало. Из стекла на неё смотрела совершенно чужая и незнакомая женщина. Глаза красные, припухшие, с лопнувшими сосудами в белках. Левый заплыл так, что почти не открывался — туда пришёлся удар. Синяки на лице уже начинали расцветать всеми оттенками фиолетового — от лилового у виска до жёлто-зелёного под скулой. Под носом всё ещё алели следы не до конца отмытой крови, забившейся в крылья носа. Опустила взгляд вниз. Голубой кардиган. Мягкий, уютный, чуть великоватый. Такой милый подарок Джона. Теперь уродливо испачканный в её крови. Вера чувствовала, как внутри поднимается что-то новое. Не страх. Не боль. Что-то горячее, обжигающее, требующее выхода. Она рванула дверь ванной. Шерлок стоял в коридоре. Ждал. Смотрел на неё этим своим немигающим взглядом, но сейчас в нём не было холода — только напряжение и тень той самой растерянности, что она видела у него в морге. — Ты знал, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, сорванно, но в нём было достаточно стали, чтобы он понял: это не вопрос. — Знал что? Она сделала шаг вперёд. Не к нему — на него. Сокращая расстояние, врываясь в его личное пространство.  — Ты знал, что за телефоном могут прийти. Знал — и ничего не сказал. Знал — и не позаботился об этом. Знал — и не выбросил эту штуку к чертям собачьим! — Я не мог его уничтожить, — его голос оставался ровным, но Вера видела волнение в том, как он пытается держаться. — От него зависит... — Мне плевать! — перебила она. Громко, резко, выкрикнув ему в лицо. — Шерлок, мне глубочайше плевать на всё, что от него зависит. Из-за этой штуки нас с миссис Хадсон чуть не убили! Ты понимаешь это? Чуть не убили! — Вероятность летального исхода была минимальна, — сказал он. И Вера увидела: он правда в это верит. Для него это просто статистика, просто цифры, просто расчёт. — Вас бы не убили. — А, ну тогда вопросы сняты! Она драматично вскинула руки — жест получился слишком театральным, слишком нервным, но она не могла себя контролировать. — Нас всего лишь покалечили. Храни телефон, дорогой. К следующему взлому я заранее подготовлю закуски для нападающих, чтобы сил не теряли. — Вера, — он шагнул к ней. — Я вовремя вернулся. Вообще, вероятность того, что они придут именно в это время… — Вероятность?! Она не дала ему договорить. Слова выплёскивались из неё, как лава — обжигающие, неконтролируемые, не оставляющие места для логики. — Твоя теория вероятности включала то, что я буду блевать от страха, вытирая кровь с лица? Твоя теория вероятности включала синяки миссис Хадсон, которая терпит весь этот балаган у себя дома и умудряется заботиться о тебе? Может, она включала наш страх под дулом пистолета, Шерлок? Наш животный, леденящий страх, от которого до сих пор трясутся поджилки?! Он молчал. Она видела, как часто и прерывисто он дышит — почти как она сама. Руки висели бездвижно, и в глазах читалась вселенская растерянность. — Твоя женщина, Шерлок, нас чуть не убила, — выдохнула Вера, и в голосе её вдруг появилась какая-то горькая, надрывная нотка. — Каким бы ни были твои «вероятности».  Он дёрнулся. Словно её слова хлестнули его по лицу. — Она не «моя женщина», — сказал он. Резко. Почти грубо. — Она ресурс. Информативный и ценный ресурс. — А это меняет ситуацию? Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри закипает новая волна — не злости, нет. Обиды. Глухой, тяжёлой обиды на то, что он даже сейчас, даже после всего, продолжает прятаться за этими словами, за этой своей дурацкой терминологией, за стеной, которую выстроил между собой и миром. — Шерлок, когда я заселялась в эту квартиру, я догадывалась, что это может быть цирк уродов в лучшем и худшем его виде. — Голос её дрогнул, но она заставила себя продолжать. — И я бы ничего тебе не говорила, если бы не знала, что ты своим гениальным умом мог предотвратить подобную ситуацию. Но ты... — она сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Ты знал, что за её телефоном охота. Ты знал и оставил его в этом доме. Ты знал и вышел сегодня из дома, не сказав нам ровным счётом ничего. Это подло, Шерлок. Он молчал. Долго. Так долго, что Вера уже решила, что ответа не будет. — Это моя ошибка, — сказал он наконец. Тихо. Почти неслышно. — Ты прав. Это твоя ошибка. — Она почувствовала, как глаза начинает жечь. — А разгребать её нам всем. — Вера... — Он сделал шаг к ней, протягивая руку. Осторожно, будто боялся, что она исчезнет, растворится в воздухе, если он двинется слишком резко. Она оттолкнула его руку. Грубо. Резко. И сделала шаг назад, вжимаясь спиной в дверной косяк. — Не смей. — Голос сорвался на шёпот. — Не смей меня трогать. Если ты думаешь, что можешь заглушить то, что у меня сейчас внутри, человеческим жестом, ты ошибаешься. Ты вновь ошибаешься! Она уже не контролировала себя. Слова мешались с этой проклятой дрожью, которая никак не хотела униматься, с диким, нечеловеческим желанием то ли ударить его, то ли упасть на пол и разрыдаться. Он смотрел на неё. И Вера видела в его глазах то, чего никогда не видела раньше: панику. Настоящую, неприкрытую панику человека, который столкнулся с чем-то, что не может просчитать, не может проанализировать, не может решить с помощью дедукции. Он был беспомощен. Совершенно, абсолютно беспомощен перед ней — перед её слезами, перед её болью, перед этой ситуацией, в которой все его методы оказались бессильны. — Я не хотел... — сказал он тихо. — Я правда не хотел. Вера... я не знаю, что сделать или сказать, чтобы ты перестала плакать. Прости... Он снова шагнул к ней. Медленно. Осторожно. Так, как подходят к раненому зверю, боясь спровоцировать новую вспышку. И что-то в Вере переключилось. Она не понимала, что именно. Не анализировала. Просто в какой-то момент агрессия схлынула так же внезапно, как нахлынула, оставив после себя только выматывающую, ледяную пустоту и острое, почти физическое желание — чтобы кто-то был рядом. Чтобы кто-то её держал. Она шагнула к нему сама. Резко бросилась на шею, вцепилась в его пальто, прижимаясь всем телом, зарываясь лицом в его плечо.  Она плакала. Громко, навзрыд, не стесняясь, уткнувшись носом в его пальто и чувствуя, как слёзы текут по щекам, капают на шарф, смешиваются с кровью, которую она так и не смогла отмыть до конца. Шерлок замер. На секунду — всего на одну бесконечную секунду — он стоял статуей, не двигаясь, словно его процессоры зависли, пытаясь обработать новую вводную. А потом его руки обхватили её. Медленно. Неуверенно. Сначала одна легла на лопатки, прижимая к себе; потом вторая коснулась затылка — осторожно, почти невесомо, будто он боялся причинить боль одним лишь прикосновением. Вера всхлипнула громче и уткнулась лбом ему в ключицу, чувствуя сквозь пальто тепло его тела, чувствуя, как его рука на затылке чуть сжимается, притягивая её ближе. — Я никогда не позволю подобному повториться, — сказал он. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Слышишь? Никогда. Даю тебе своё слово. Вера кивнула, не в силах говорить. Только сильнее прижалась к нему, вцепившись в его пальто так, словно он был единственным якорем в этом сошедшем с ума мире. Раздался голос Джона.  — Что здесь, чёрт возьми, происходит?! Он влетел как ураган — раскрасневшийся с мороза, запыхавшийся, с дикими глазами. Увидел их. Замер на пороге, переводя взгляд с Веры, висящей на шее у Шерлока, на разгромленную гостиную, на миссис Хадсон, которая сидела на диване в гостиной, бледная и растерянная.  — Джон... — начала Вера, отлипая от Шерлока и вытирая слёзы рукавом испорченного кардигана. — Боже мой, Вера, — он уже был рядом, оттесняя Шерлока плечом, беря её лицо в ладони, поворачивая к свету, осматривая синяки, разбитую губу, опухшие глаза. — Что с тобой сделали? Ты в порядке? Где болит? Голова не кружится?  — Джон, — она перехватила его руки, останавливая этот водопад вопросов. — Я в порядке. Твой кардиган… — Да к чёрту кардиган! Ты не в порядке! — рявкнул он, но в этом рыке было столько беспокойства, что у Веры снова защипало в глазах. — У тебя всё лицо разбито! Ты дрожишь! — Уже почти не дрожу, — она попыталась улыбнуться, но губа предательски дернулась. — Джон, правда. Со мной всё будет хорошо. Джон выдохнул. Шумно, с каким-то надрывом. Притянул её к себе, обнял — крепко, по-дружески, надёжно.  Шерлок шагнул вперёд. Встал рядом, почти касаясь плечом её плеча. Посмотрел на Джона — и Вера увидела, как в его глазах снова загорается что-то похожее на прежнего Шерлока. Усталого, но собранного. Разбитого, но не сломленного. — Миссис Хадсон, — сказал он ровно. — С ней всё в порядке, скорее просто напугана. А Вере… нужен врач. Джон посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — С тобой я поговорю позже, — сказал он. — Отдельно.  Шерлок кивнул. Коротко. Принимая. Повернулся к Вере. — Иди с Джоном, — сказал он тихо, будто только для неё. — Я... приведу всё в порядок. Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри медленно, очень медленно тает тот ледяной комок, что сжимал сердце.  Прежде чем последовать за Джоном в ванную к аптечке, Вера замерла на пороге  — всего на несколько секунд, которых никто не заметил. Злость отпустила. Совсем. Видимо, выплеснулась вся, без остатка, вместе с этой оголенной, унизительной истерикой. И на её месте, в образовавшейся звенящей тишине, проступило нечто другое — ясное и до боли пугающее своей чудовищной, невыносимой простотой и глупостью. Она хотела снова оказаться в объятиях Шерлока. Но не в те моменты, когда смерть дышала в затылок. Не в том ужасе, когда инстинкты кричат громче разума.  А просто так.  В любой день.  В любой час, когда накатывает это странное желание.  Чувствовать его руки на себе — тяжелые, живые, настоящие. Чувствовать его дыхание где-то у виска, сбивающее пряди волос. Эту невозможную, неловкую, почти испуганную нежность, с которой он прижимал её к себе — будто она была не человеком из плоти и крови, а чем-то бесконечно хрупким, созданным из первого снега и лунного света.  Чтобы всегда, всегда была эта возможность — просто быть обнятой им. Просто уткнуться носом в сгиб его шеи и слушать, как бьется его сердце — слишком быстро для человека, который всегда всё контролирует. Ненормально. Конечно, это ненормально — хотеть его вот так, зная, что он никогда, ни за что сам не станет нормальным. Даже в самых смелых, самых запретных, самых безнадежных фантазиях она не могла бы представить его в отношениях — с кем бы то ни было, а уж тем более с собой. Но его пальцы. Боже, эти пальцы — длинные, узловатые, с идеальными, точно выточенными фалангами, которыми он перебирает струны скрипки, извлекая из дерева и металла звуки, от которых хочется плакать. Которыми он нервно сжимает край кресла, когда внутри него закипает буря, которую он ни за что не покажет миру. Которыми он всего пару минут назад касался ее затылка — осторожно, будто пробуя на ощупь само её существование. Его походка — стремительная, хищная, бесшумная, заполняющая собой любое пространство, даже когда он просто идет по коридору за очередной чашкой чая. Его взъерошенные после бессонной ночи волосы, когда он забывает причесаться и становится вдруг таким смешным, таким... живым. Не гениальный сыщик, не непробиваемый социопат, а просто мужчина со спутанными кудрями, которому что-то снилось. Что ему вообще снится? Она до безумия хотела это знать.  Его смех. Редкий, отрывистый, почти испуганный — будто он сам не знает, что делать с этим звуком, вырывающимся из груди. И оттого безнадежно, бесконечно ценный. Смех, который хотелось ловить, запоминать наизусть, коллекционировать, как собирают драгоценные камни, зная, что новых может и не быть. Она слишком долго убеждала себя, что это всего лишь временное наваждение, игра воображения, праздная глупость, которая пройдет, стоит только захотеть. Что её внимание к нему — всего лишь тяга от отсутствия объекта симпатии, от долгого одиночества, от того, что он просто оказался слишком ярким, слишком необычным, слишком другим на фоне серой повседневности. Но теперь был Рой. Совершенно открытый, совершенно бесцеремонный в своих желаниях, совершенно увлеченный ею — без всяких там «может быть» и «почти». И он ей действительно нравился. По-настоящему. Но правда, открывшаяся сейчас, на пороге этой ванной, под монотонный шум открытой воды, оказалась примитивной до неприличия, до рези где-то под ребрами. Её неумолимо, неисправимо, невозможно тянуло к Шерлоку. Так сильно, как только может быть, когда чему-то не суждено случиться никогда. «Как же я влипла», — подумала Вера, после чего медленно и устало шагнула за порог.