Грязь

Полдень у Казанского собора был шумным и пестрым. Туристы толпились на ступенях, щелкали фотоаппаратами, пытались поймать в кадр гигантскую колоннаду. Продавцы сувениров монотонно зазывали покупателей. Воздух пахл кофе из термокружек, жареными каштанами и вечной пылью питерского лета. Фёдор Достоевский сидел за столиком в затемненном окне кафе на противоположной стороне Невского. Перед ним стоял пустой эспрессо-чашечка. Он не пил. Он наблюдал. Его визит сюда не был случайностью. Последние несколько дней он методично прочесывал центр, выискивая следы призрака с набережной Мойки. Пока безрезультатно. Но Фёдор обладал бездной терпения. Его внимание привлекло необычное движение у одного из фонтанов. Небольшая толпа собралась в полукруг. Смех, удивленные возгласы. Посредине, на низком парапете, стоял юноша. Тот самый. Белая коса, светлое, потертое пальто поверх свитера. Он был жив. Совершенно реален. И он работал. Николай Гоголь, как он сам себе мысленно представлялся, был в ударе. Вокруг него в воздухе кружились клочки бумаги – старые афиши, обрывки газет, листы из блокнота. Они не падали. Они танцевали на невидимых потоках, подхваченные легким ветерком и чем-то еще, чем-то, что исходило от самого юноши. Он не говорил ни слова. Он только улыбался своей странной, отстраненной улыбкой и двигал руками. Его пальцы, длинные и гибкие, плетали в воздухе невидимые нити. Бумага послушно складывалась, сминалась, образуя мимолетные фигуры. Вот проплыл бумажный кораблик с парусом из газетного заголовка. Вот возникла хрупкая птица, махнула крылом и рассыпалась на отдельные листки. Вот несколько клочков слились в неясный, то ли человеческий, то ли ангельский лик, который посмотрел на толпу пустыми глазницами из складок бумаги и тут же распался. Туман от фонтана, смешиваясь с городской пылью и сигаретным дымом, обволакивал эти фигуры, придавая им призрачную, зыбкую плоть. Это было не просто искусство уличного мима. Это была магия, рожденная на стыке гротеска и меланхолии. «Как он это делает?» – спросила девочка у матери. «Верёвочки невидимые, – буркнул мужчина в кепке. – Обман зрения». Но веревочек не было. Фёдор видел это совершенно отчетливо. Бумага двигалась сама. Или двигалась по его воле. Он сузил голубые, холодные глаза, анализируя каждый жест, каждый повлет обрывка. Принцип ускользал. Это раздражало и завораживало одновременно. Юноша, этот Гоголь, был аномалией. Живым воплощением непознанного. – Неплохо, – пробормотал Фёдор себе под нос. – Совсем неплохо. Николай закончил свой «спектакль». Он совершил небрежный, почти шутовской поклон. Бумажные обрывки, как по команде, плавно опустились к его ногам, сложившись в аккуратную стопку. Зазвенели монеты, брошенные в картонную коробку у его ног. Он кивал, улыбался, но его взгляд скользил поверх голов, будто ища кого-то в толпе. Или чего-то. Именно в этот момент появились они. Трое. Парни в спортивных костюмах, с тупыми, озлобленными лицами. Местные «крысы», мелкие бандиты, собирающие дань с уличных артистов. Они шли уверенно, расталкивая зрителей. – Эй, артист, – цыкнул самый крупный, с бритой головой. – Здесь платный район. Не платил. Надо решить вопрос. Толпа затихла, отхлынула. Туристы не хотели проблем. Николай повернулся к ним. Он не испугался. Он выглядел скорее заинтересованно, как будто перед ним появился новый, неожиданный экспонат. – Вопрос? – переспросил он. Голос у него был легкий, чуть насмешливый. – А какой вопрос? Я вопросы обычно загадываю, а не решаю. – Деньги вопрос, кретин, – сказал второй, тощий, с сигаретой в зубах. – Коробку давай. И по карманам пройдемся, для порядка. Николай посмотрел на свою коробку с жалкими рублями и пятирублевками. Потом поднял взгляд на бандитов. И он рассмеялся. Это был не истерический смех страха. Это был искренний, чистый смех, полный неподдельного веселья, будто он услышал лучшую шутку в своей жизни. – Вы серьезно? – сквозь смех выдавил он. – Вы пришли ко мне за тенями? За бумажными корабликами? Они же рассыпаются, если их в карман положить. – Щас ты сам рассыпешься, – прошипел бритый и сделал шаг вперед, занося руку для удара. Фёдор наблюдал, не шелохнувшись. Его пальцы слегка постукивали по рукоятке трости. Что сделает аномалия? Покажет свою силу? Сейчас. Сейчас должно произойти что-то. Но Николай не стал делать резких движений. Он просто перестал смеяться. Его улыбка сменилась выражением легкой, театральной грусти. Он вздохнул и посмотрел куда-то мимо нападающих, в пространство за их спинами, где клубился туман от фонтана, смешанный с выхлопами автобусов. – Они не дадут вам меня тронуть, – тихо сказал Николай, почти с сожалением. – Они уже здесь. И они голодные. Бандиты на мгновение замешкались, обернулись. Они ничего не увидели. Только обычный городской туман. – Кто? Ты о чем? – огрызнулся тощий. А потом туман сгустился. Он не просто висел в воздухе – он пополз, тяжелый и внезапно холодный. Он обволок ноги бандитов, поднялся выше, к поясу. И в его белесой толще что-то зашевелилось. Неясные тени, силуэты. Они не имели четкой формы – только ощущение неестественной худобы, длинных конечностей, пустых глазниц. Раздался звук – будто кто-то скребет по камню длинными ногтями. Потом еще один – сухой, костный шепот, который нельзя было разобрать, но от которого кровь стыла в жилах. – Что это? – пробормотал бритый, и в его голосе впервые прозвучал страх. Туман сомкнулся вокруг них плотной пеленой. Они перестали видеть площадь, собор, толпу. Они видели только молочно-белую мглу и движущиеся в ней тени. Шепот стал громче, навязчивее. Холод пронизал их до костей, не физический, а какой-то древний, тоскливый. – Отстаньте! – закричал тощий, размахивая руками, рассекая туман, который тут же смыкался вновь. И они увидели. Все трое увидели одновременно. Лицо. Оно возникло прямо перед бритым, в сантиметре от его носа. Бледное, вытянутое, с провалами вместо глаз и рта, которые скривились в беззвучном крике. Оно было слеплено из тумана, пыли и чужого ужаса. Это было нечто невозможное. Крика не последовало. У них просто не хватило на него воздуха. Их охватил животный, первобытный ужас. Они отшатнулись, спотыкаясь, падая. Потом вскочили и побежали. Бежали, не разбирая дороги, расталкивая людей, с дикими глазами. Они бежали прочь от тумана, от шепота, от этого безумного юноши, который снова стоял, улыбаясь, и смотрел им вслед. Туман рассеялся так же быстро, как и появился. Он просто стал обычным, легким, городским маревом. Тени исчезли. Шепот стих. Осталась только тишина, нарушаемая гулким боем курантов с колокольни. И Николай Гоголь, который наклонился, подобрал свою картонную коробку и потряс ею, чтобы монеты звякнули. – Жаль, – сказал он пустому месту, где только что стояли бандиты. – А я было думал, они оценят мое новое произведение. Называется «Испуганные крысы в тумане». Идея, знаете ли, навеяна одним местным колоритом. Он повернулся и пошел, насвистывая какую-то бесхитростную мелодию. Толпа, остолбеневшая, молча расступалась перед ним. Фёдор Достоевский медленно откинулся на спинку стула. На его лице не было ни удивления, ни страха. Было глубокое, сосредоточенное размышление. Он видел все. Видел работу аномалии. Это была не грубая сила. Это было тонкое, почти художественное воздействие на восприятие. Гоголь не создавал монстров. Он заставлял видеть их в тумане. Он играл на самых темных, иррациональных страхах человеческой психики. И делал это легко, играючи, как шутку. «Способность к проекции, – тихо проговорил Фёдор, анализируя. – Манипуляция низкотемпературными парами… или психическим полем наблюдателей? Нет. Слишком материалистично. Это нечто иное. Это… литературно. Гротескно». Он положил на столик несколько купюр, даже не глядя на сумму, и поднялся. Его взгляд не отрывался от удаляющейся светловолосой фигуры. Охота, которая до этого была абстрактным поиском, обрела конкретную цель. И цель эта оказалась гораздо интереснее, чем он мог предположить. Она была не просто сильной. Она была… остроумной. И это качество Фёдор ценил превыше грубой мощи. Он вышел на Невский. Солнце, пробиваясь сквозь облака, на миг осветило площадь. Николай Гоголь уже скрылся в арке подворотни, ведущей в сторону канала Грибоедова. Фёдор не спешил. Теперь он знал, где искать. Уличного артиста с такой внешностью и такими способностями будет нетрудно отследить. И, самое главное, он видел, как тот реагирует на угрозу. Не с агрессией, а с творческим, почти издевательским отторжением. Это давало информацию о характере. Об уверенности. О восприятии мира. Фёдор медленно пошел в том же направлении, его трость отстукивала четкий ритм по плитам тротуара. В его голове уже строились планы, моделировались подходы. Прямая конфронтация? Слишком просто и неинформативно. Наблюдение? Уже было. Требовался контакт. Осмысленный, контролируемый диалог. Он свернул в ту же арку. Узкий проход пахл сыростью и мочой. Впереди, в конце переулка, мелькнула светлая полоска – край пальто. Фёдор ускорил шаг. Он не хотел терять свою аномалию из виду. Не сейчас, когда она наконец-то обрела плоть, имя и голос, полный безумного, ни на что не похожего смеха. Эта аномалия шутила. И Фёдор Достоевский решил, что он обязательно оценит эти шутки. Лично.