Встретимся в аду, придурок

Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя. И когда он это сделал, то понял, что взгляды людей за столом обращены к нему. Окинув просторный зал со столом П-образной формы взглядом, он подметил сложное выражение на лице Люмьера. Тот, кажется, нервничал — зрелище, нужно сказать, редкое. Гедеон хмурился. Раньше Киллиан решил бы, что тот зол на него, но сейчас смотрит и понимает — переживает. Наверное, Киллиан — основная причина появление у Гедеона морщинки между бровей. Остальных людей за столом он вниманием не удостоил. Кучка напыщенных идиотов, жадных до власти, но мнение которых он был обязан учитывать. В воздухе висело напряжение, все ждали его решения. Киллиан потерял нить разговора ещë пару минут назад. В последнее время он часто так «зависал». Но впервые это случилось в такой неподходящий момент. — Ценю вашу преданность Октавии, и вместе с тем сейчас есть более важные вопросы, нуждающиеся в решении. Думаю, это стоит отложить до следующего заседания. Собственный голос звучал ясно и бескомпромиссно. То, чему он долгое время учился, а теперь пользовался на автомате. Он помнил контекст разговора и понимал, к чему всё идёт, однако мог ошибиться в деталях. Реакция людей за столом была разная: облегчение, недоумение, недовольство. Нужно будет уточнить детали разговора у Люмьера, иначе это может стать проблемой.

***

— Извините, Ваше Величество... Киллиан, выглядишь паршиво, — как-то заметил Оливер. В ответ Бёрко рассмеялся. — Спасибо за честность. Выглядел он, по своему мнению, правда, очень даже ничего. Но накопившаяся усталость давала о себе знать. В самом начале, когда это всё случилось, он на самом деле неплохо справлялся. Время сразу после подавления восстания было самым тяжелым. Не о чём, кроме будущего Октавии, думать он тогда права просто не имел и полностью посвятил себя служению стране. Однако, Киллиан пропустил момент, когда его воспалённый разум начал давать слабину. Это происходило постепенно: дни, недели, месяцы, годы. Его будто душила змея, но делала она это так медленно и методично, что он, привыкая к ощущениям, не замечал, как петля на шее затягивалась сильнее. Он говорил себе, что всё в порядке, что его решение было единственно верным. Но от любого напоминания учащалось сердцебиение, сбивалось дыхание, а, смотря на руки, он понимал, что дрожит. Киллиана то и дело передёргивало, стоило уловить периферийным зрением чёрные кудряшки одной из подчинённых. «Нашла же время подстричься». Люмьер как-то пошутил, что это похоже на лёгкую форму ПТСР. Смеяться никто из них, правда, не стал. Потом на смену этому пришли кошмары. Какое-то время он почти каждую ночь просыпался с криком его имени на губах. Киллиан мог сколько угодно отмахиваться от того, что произошло, убеждать себя, но это не меняло того, что стоило ему закрыть глаза, как он почти физически ощущал тяжёлый, тошнотворный запах железа. Перед глазами стоял образ собственных ладоней в тёплой алой крови. Он помнил его последний вздох, помнил пустой взгляд потухших глаз, помнил, как медленно остывало его тело, помнил сковавший тело ужас, когда он навалился на Скэриэла и, поднеся ухо к груди, там, где должно быть сердце, понял, что ничего не слышит. — Всё в порядке, — как-то потом сказал он Люмьеру. Оба понимали, что Киллиан лжёт, но в этот раз старший ему ничего не сказал.

***

Иногда он злился. Если бы всё сложилось по-другому? Если бы тем, чьё тело стало кормом для червей, был бы Готье? Мучился бы Скэриэл так же? И Киллиан понимал, что нет. В нём мало что осталось от прежнего Готье, и всё же, даже после того как тепличный цветок вырвали с корнем, а нежные лепестки высохли и загрубели, они были слишком разными. Сейчас, спустя время, он полностью осознавал, что был бы не против умереть вместо него в тот день. И понимал, что Скэриэла, будь он жив, никогда бы не посетила такая же мысль. Но судьба решила пошутить над ними.

***

Киллиан женился. Это была чистокровная, закончившая «Малиновую школу», младше его на три года, из хорошей семьи. Выбрал её... Гедеон. Киллиан воспринимал свой брак исключительно как долг, который он как император должен выполнить. Кем будет суженая, его не волновало, главное — чтобы подходила для отведённой ей роли. Тех, кто имел представление о том, чем Киллиан являлся до своего восшествия на престол, такое его абсолютное принятие и беспрекословное следование долгу чем-то пугало. Однако никто не в силах был на него повлиять. Сам он испугался только когда понял, что единственное, что дает ему облегчение в последнее время, — это мысли о конце. Он даже чувствовал что-то вроде радости, просто очень кривой и искажённой. Но он не может, просто не имеет права. Он перестал себе принадлежать, когда признал, что его фамилия — Бёрко. Однако шло время. Старшему наследнику исполнялось четыре года, младшему не было и двух. Последствия революции не были устранены полностью, но в стране наконец появилось некоторое равновесие. А Киллиан строгим почерком, достойным императора, выводил тяжёлые слова. Когда в голове возникали образы тех, кому их нужно будет прочесть, рука замирала. Но всё же, несмотря на внутренние колебания, он продолжал писать. Он сделал всё, что мог, всё, что было в его силах, и не мог продолжать. Где-то через полчаса на столе лежало несколько писем — для разных людей из его настоящего и прошлого, которым он по разным причинам считал себя обязанным написать. Способ старомодный, но отправлять сообщения казалось неправильным. На самом деле сама ситуация была неправильной. Этого не должно было случиться, но случилось. Выборы, которые он делал, привели к этому. И он закончит это. Утро следующего дня показалось ему самым очаровательным за последние десять лет. Он уловил лёгкое изумление в глазах прислуги: они будто бы впервые видели своего императора улыбающимся. Позавтракав, чистокровный приказал не беспокоить его, и, выйдя на балкон, долгим взглядом смерил открывшийся ему пейзаж, как если бы хотел сохранить его в памяти. После он опустошил бутылёк с прозрачной жидкостью и плюхнулся на кресло неподалёку. «Встретимся в аду, придурок», — последним подумал Готье перед тем, как погрузиться в долгожданную темноту.