По венам

Переход всегда ощущался как забвение и рождение одновременно. Никогда не понимал, чего мне хотелось из этого больше… Оглушающий вихрь всевозможных цветов, звуков и запахов, затем внезапно наступающая, почти оскорбительная после такой какофонии тишина. Мир обретает очертания, стоит мне открыть глаза… И так же легко теряет их. Под ногами была не трава, но что-то отдалено похожее на нее – упругие фиолетовые волокна, издававшие тихий шелест при малейшем движении. Дышать было так легко, что голова с непривычки закружилась… А, может, это от этого сладковатого запаха гнили. Я встал, отряхивая с плаща пыль – серебристую, как толченый перламутр. Она сверкала на руках, напоминая о бесчисленных мирах, оставленных позади. Искра мерцала в груди, возмущаясь из-за частых скачков. Осколок той катастрофы, что сделала его скитальцем, отрезав все пути назад... Ее трепет был единственной хоть какой-то постоянностью во всем меняющемся хаосе. Вокруг лес. Деревья здесь были похожи на гигантские черные кораллы, увенчанные синими светящимися сферами вместо листьев. Я закрыл глаза, вдыхая пыльный металлический запах чужого камня. Сколько таких миров я уже видел? Сотни? Тысячи? Они сливались в бесконечный, туманный калейдоскоп, где города из кристаллов переходили в океаны из огня, а небеса из шелка – в бездны, заполненные шепотом неведомых сущностей. Память, которой он и без того никогда не мог похвастаться, теперь была годами превращена подобие старого свитка: некоторые строки выцвели, другие – полностью стерлись. Но кое-что оставалось. То, что невозможно было вырвать ни из сердца, ни из самой сути моего существа. Я открыл глаза и, сам того не желая, поднял взгляд. Здесь не было привычных звезд. Вместо них над головой расстилался туманный иссиня-черный покров, усеянный медленно движущимися сгустками света – скоплениями микроскопических живых организмов, что жили и умирали в верхней атмосфере этого мира, создавая свой собственный, эфемерный «звездный» купол. Их медленное величественное движение вызывало нестерпимую тоску. И так каждый раз. Каждый раз, когда я останавливался, позволял себе задержаться и взглянуть наверх – увидеть звезды или нечто на них похожее – я вспоминал дом. Не просто свой дом, где родился, вырос, где когда-то ждали… А Дом. Место, которое ныне существовало лишь в осколках памяти и в бесконечной, зудящей боли внутри меня. Я медленно опустился на колени, потом на спину, уставившись в призрачное сияние. Фиолетовые «травинки» нежно щекотали шею. И, как всегда, вид светящихся точек в вышине заставил стену между реальностью и памятью истончиться, открыть завесу того, что было проще забыть… Тогда же я вспоминал и его. Тот мир, настоящий, пах иначе… Призрачный аромат цветов, симфония леса дым от далеких костров и запах яств фестиваля Звезд навсегда останутся в памяти... Шум праздника – музыка, смех, звон бокалов – доносился из-за холма, но здесь, на опушке Мариборского леса, царила глубокая тишина. Мы, два беспечных студента, сбежали с шумных улиц. В ту ночь он сиял так ярко, так празднично, что даже сквозь толпы людей и звон бокалов можно было почувствовать его биение. Но нам не нужны были громкие песни и искусственные огни. Нас звал лес – убежище, полное шепота и тайных троп. Мы смеялись, убегая от веселой суматохи, от мигающих огоньков, что вились по торговым улицам, от запаха сладкого вина и жареных каштанов. Смех искрился между нами так чисто и свободно, как ручей, бегущий по горам. Мы неслись сломя голову по тропинке, едва освещенной призрачным светом луны, перепрыгивая через выступающие корни и низкие кусты, пока не выдохлись, остановившись на опушке. Здесь воздух был прохладнее, чище. Мы пытались отдышаться, принять устойчивое положение, чтобы ватные ноги не предали тело траве, и ловили взгляды друг друга – горящие, озорные, полные тайного сговора. Лицо Эграсселя раскраснелось от бега. А его глаза... Изумрудные, как летний лес, сейчас они искрились весельем, отражая ту же шалость, что и мои. – Я же говорил, что не поймают! – Самодовольно выдохнул я, едва переводя дух. Эльф стоял в нескольких шагах, все еще опираясь руками на колени. Его светлые золотые волосы, обычно старательно собранные, сейчас рассыпались по плечам, и несколько прядей прилипли к слегка влажному от быстрого бега лбу. Он поднял голову, и в его изумрудных глазах вспыхнул тот самый огонек, который сводил меня с ума с самого первого дня в Академии. Эграсса откинул голову назад, запрокинув ее так, что луна серебрила его тонкую шею и острый подбородок. Его смех был мелодичен, похож на звон маленьких колокольчиков. – Поймают? – Эграссель фыркнул, выпрямившись, а я завороженно смотрел, как его уши, чуть длиннее человеческих и заостренные на кончиках, слегка подрагивали от волнения. – Ло, нас никто и не думал ловить. Мы просто сбежали с официального ужина, как два невоспитанных сорванца! – Он сделал паузу, драматично приложив руку к груди. – ...Вот это, – и указал на сердце. – Оно слишком нежное для таких безумных выходок! Я закатил глаза. – О, конечно, твое благородное эльфийское сердце. А я-то думал, ты просто нашел удобный повод перевести дыхание. – Может быть, и то, и другое, – Эграссель подмигнул, и его взгляд скользнул по мне, заставляя внутренне вздрогнуть. Даже тогда, в те беззаботные дни, его взгляд пронизывал меня насквозь, будто выискивая самые потаенные уголки моей души. Я бы не удивился, если бы он все знал о моих чувствах еще тогда… Трава мягко шуршала под нашими плащами, когда мы устроились рядом. Плечо к плечу, бедро к бедру. Я чувствовал тепло, исходящее от его, сквозь слои одежды. Эта близость была одновременно мучительной и блаженной. Трава была покрыта противной росой, которая беспощадно увлажняла форму. Над нами расстилалось бесконечное, бархатно-черное небо, усыпанное мириадами бриллиантов. Ночь была безветренной, лишь отдаленный гул фестиваля доносился до нас, приглушенный расстоянием и густой листвой деревьев. Звезды сияли особенно ярко, словно кто-то стряхнул с них пыль. И в этот момент, как по волшебству, начался звездопад. Первые полосы света прочертили небеса, оставляя за собой едва заметные шлейфы. – Ого, – прошептал я, не сумев сдержать улыбки. – Кажется, мы вовремя. Первая вспышка – это как удар сердца. Такой, что темнеет в глазах, перехватывает дыхание, а в груди все сжимается. Резкая серебристая черта, оборванная в самой середине полета. Вздох вырывается сам по себе – короткий, прерывистый. За ней вторая, третья... И вот уже все небо – это треск, содрогание, и свет. Настоящий свет. Живой, обреченный, невероятно красивый. Он заливает внутренности моих век, окрашивает память в ослепительно-белое. Я смотрел на это зрелище, чувствуя, как внутри меня что-то откликается на древнее величие падающих огней. Это было не просто красиво – это было первобытно, мощно, напоминало о чем-то большем, чем наша маленькая жизнь. Холод земли, просачивающийся сквозь шерсть плаща. Звон в ушах от недавней тишины, которая громче любого шума. И он, как целое присутствие, разлитое в пространстве справа от меня. Как магнитное поле. Как тепло костра, до которого нельзя дотронуться, но греешься о него всем телом. – Ты знал, что железо встречается в чистом виде только в метеоритах? – Пробормотал эльф, так тихо, что я расслышал его только потому, что лежал рядом. Я поворачиваю голову и замираю. Эграссель смотрел на меня. В этот миг я забываю про звездопад. Весь мир исчезает, кроме этого профиля, озаренного падающим огнем. Кроме его полуоткрытых губ, длинных ресниц, отбрасывающих тень на щеки. Я впитываю этот образ, как утопающий – глоток воздуха. – Нет, – глухо отвечаю я. Каждый падающий метеор отражался в его изумрудных глазах, превращая их в мерцающие самоцветы и я был приворожен эти зрелищем. – А знаешь где еще есть железо? – Продолжил вопросы Эграссель. – Под землей? – Глупо предположил я. А эльф засмеялся… И у меня в груди разрывается что-то. Это не больно. Тепло. Оно, щекоча, разливается от сердца к кончикам пальцев, к корням волос. Оно стучит в висках в такт далеким ударам моей крови. – Нет! В смысле, да, но не то! – Выдохнув, он поднял руку и указал на меня, затем на себя. – В нас. По нашим венам течет крохи железа... Фрагменты древнейших тел, образовавшихся еще в ранней вселенной и не вошедших в состав планет или других крупных объектов... В нас. Бегут по нашим венам. Его слова обволакивали, проникая глубоко, будто древнее заклинание. Я смотрел на его лицо, освещенное светом далеких звезд, и чувствовал, как что-то меняется внутри. Его голос был тих, но в нем звучала такая уверенность, такая глубокая мудрость, что я невольно затаил дыхание. – ...И мы как нерожденные звезды? – Прошептал я, и это было больше вопрос к самому себе, чем к нему. Эграсса улыбнулся, и его изумрудные глаза стали еще ярче. – Я хотел сказать, что связаны одной кровью, но... Твой вариант романтичнее. Я хочу сказать ему. Слова подкатывают к горлу горячим и тяжелым клубком. «Смотри, в твоих глазах сейчас целые галактики. И я готов потеряться в них навсегда. Ты – самый красивый осколок света, который я когда-либо видел. Я думаю, что цель всех этих падающих звезд – просто на секунду осветить тебя, чтобы я мог запомнить.» Но я молчу. Я глотаю эти слова. Они обжигают пищевод, оседают где-то под сердцем горячим камнем. Потому что этот миг слишком совершенен. Любое слово, даже самое нежное, будет грубым вторжением. Я боюсь. Боюсь, что он отвернется. Боюсь, что свет в его глазах сменится замешательством, неловкостью. Боюсь разрушить эту хрустальную тишину между нами, наполненную только шепотом далеких огней. И я оправдываю себя. У нас будет время. Завтра. Послезавтра. Целая жизнь, как мне кажется в этот миг глупой, слепой самонадеянности. Я откладываю свое признание, как откладывают драгоценность, которую страшно надеть. Потом. Обязательно потом. А пока… Пока я просто смотрю. Дышу одним с ним воздухом, холодным, лесным. Чувствую тепло его плеча в сантиметре от моего. Позволяю этой тихой, звездной лихорадке заполнить меня до краев. Я запечатлеваю каждый его угол: тень ресниц на щеке, легкую дрожь в горле при особенно яркой вспышке, беззащитную линию губ. Особенно ее. Тогда я думал, что если мы нерожденные звезды, то Эграссель должен был сиять ярче всех звезд. Что если ему и была отведена роль рядом с этой звездой, то быть ее вечным спутником... Я клянусь себе в этот миг, под безмолвный гимн сгорающей материи. Я никогда не оставлю тебя. Куда бы ты ни пошел, какой бы свет ни избрал – я буду рядом. Я буду твоей тенью, твоим щитом, твоей тихой землей под ногами. Никогда не откажусь. Всегда поддержу. У нас будет все время, чтобы обязательно подобрать минуту для важных словно, но не сейчас. Я умолял жестокое время подождать, но оно безжалостно забрало все возможные «потом» и «завтра». Холод. Пронизывающий всеобъемлющий холод этого мира возвращал меня в реальность. Мигающие огни над головой продолжали свой медленный танец. «Фрагменты древнейших тел...» Сколько раз я вспоминал эти слова, проносясь сквозь пустоту между мирами, сквозь разрывы реальности, что оставляла после себя магия Искры? Моя кровь, бегущая по венам, была наполнена этим древним эхом, этим первозданным железом, и Искра, что пылала в моей душе, была его продолжением – сгустком чистого света. Иногда, в самые темные часы, я сомневался. Действительно ли я ищу способ спасти? Или просто бегу? Бегу от пустоты, от вины, от призрака его улыбки, что преследует меня в каждом отражении, в каждом мерцающем свете. Мой путь был бесконечным лабиринтом, сотканным из отчаяния и призрачной надежды. Десятилетия, столетия, а может и тысячелетия? Время для меня стало расплывчатым понятием, просто еще одной переменной в бесконечном уравнении моего существования. Я помнил имена забытых богов, строение миров, которых больше нет, но иногда забывал, что ел на завтрак. Но Эграсса… Он оставался ярким, нетронутым временем. Мы часто гуляли по лесу. Не только ради укрытия от мероприятий и занятий, но и просто так, ради возможности быть вдвоем. Я помню один такой день, когда солнце пробивалось сквозь густые кроны деревьев, ложась золотистыми пятнами на землю. Эльф шел чуть впереди, его золотые волосы сияли в этих солнечных лучах. Они колыхались при каждом шаге, словно живой огонь, и я не мог отвести от них глаз. Он был эльфом, но не тем, что застыл в вечной задумчивости. Он был легким, живым, полным искрящегося любопытства. Он наклонялся к цветам, рассматривал мох на старых деревьях, подбирал интересные камешки, и каждый его жест был полон изящества. Я шел следом, стараясь не спугнуть это хрупкое, драгоценное мгновение. Я наблюдал за ним. За тем, как он прислушивается к пению птиц, за тем, как его тонкие пальцы касаются коры дерева, за тем, как меняется выражение его лица, когда он видит что-то удивительное. И иногда он ловил мой взгляд. Тогда я думал, что он был моим ориентиром, моей путеводной звездой, моей собственной, персональной галактикой. И что впереди у нас целая вечность, полная прогулок по лесу, смеха, звездных ночей и глупых разговоров. Я был молод, наивен и верил в бесконечность. Зря. Родной мир утонул в вечной ночи, которую создали мы сами... Когда его свет погас, вместе с ним погасла и часть меня. Моя ярчайшая путеводная звезда спит, скрытая вечным затмением, а я… Я, на грани безумия, скитаюсь в поисках способа спасти всех. Родной мир. Всех тех, кто остался под завесой тьмы. И, конечно, его. Я снова поднял глаза на мигающий, медленно дрейфующий туман над головой. Здесь, в этом холодном, забытом мире, мне было одиноко. Я чувствовал себя осколком чего-то большего, выброшенным на берег чужого океана. От каждого перехода сквозь ткань реальности оставался невыносимый след, будто тысяча игл пронзали тело, выжигая остатки памяти и сил. Моя искра – единственная нить, связывающая меня с прошлым. «В твоих глазах как будто спрятались звезды,» – сказал Эграссель как-то, когда мы сидели у костра после одного из наших ночных побегов, и я смотрел на него, не в силах оторваться. – Ну и придурок ты, Эграсса… – Прошептал я сейчас, сдерживая слезы. Холодный ветер подхватил мои слова и унес их в пустоту. Ведь единственная звезда, которой суждено сиять в этих глазах – это он. Его свет, его смех, его мудрость. Мои глаза – лишь зеркало, которое отражало его великолепие. Я не звезда. Я – ее тень, ее верный спутник, обреченный скитаться в бесконечной тьме, пока не найду способ вернуть ему его сияние. Моя кожа покрылась мурашками. Это был не только холод этого мира, но и ледяные пальцы отчаяния, что иногда пытались схватить меня. Они шептали, что все бесполезно, что он ушел, что нет пути назад. Но я не слушал. Пока я жив… Пока горит моя искра… Пока по венам бежит кровь с фрагментами начала мироздания, я буду тешить себя мыслью, что по моим венам все еще бегут звезды. Что он жив, дышит… И будет ждать под завесой, пока не придет час встречи. Я буду стремиться к нему так быстро, как только смогу. Даже если придется расшибиться в прах, я сделаю все, чтобы моя звезда снова смогла сиять. Мысли, воспоминания, боль – все это сливалось в одну, непреодолимую волю. Нельзя останавливаться. Нельзя сдаваться. Путь вперед – это единственный путь. Сделав глубокий вдох, я сосредоточил всю свою волю на искре. Она вспыхнула ярче, обжигая грудь, и вокруг меня начал искажаться воздух, сгущаясь и дрожа. Стены пещеры, туманные огни над головой – все поплыло, растворяясь в вихре чистого, первозданного света. Я чувствовал, как магия тянет меня, рвет на части, протаскивает сквозь слои реальности. Это всегда было мучительно, но каждый раз я шел на это, зная, что за следующей гранью может ждать ключ, ответ, надежда. В один момент я был в пещере, в следующий – нигде. Это было пространство между мирами, чистое полотно, заполненное лишь эхом моих мыслей и пульсацией искры. Здесь не было времени, не было направления. Было только чистое стремление. Стремление к свету. К нему.