Собственность хищника

Передача информации агентству происходила на рассвете, в том же опустевшем офисе. Джису достала целый зашифрованный облачный архив. Ее пальцы летали по клавиатуре, открывая папки с названиями, от которых, Чан невольно напрягался: транзакции через офшоры, записи "уборок", списки подкупленных чиновников, цифровые дневники с деталями. — Все здесь, — ее голос был монотонным, как у диктора, но Чан видел, как дрожит нижняя губа. Она не просто передавала файлы, она выворачивала наизнанку годы своего ада. — Последняя папка — аудио. Его разговоры со мной. Он… любил диктовать условия лично. Чан смотрел на нее, на тень в её глазах, которую не мог развеять даже предутренний рассвет. — Уверена? — спросил он тихо. Вопрос был не о достоверности данных. Это был вопрос о ее готовности сжечь мосты. Джису наконец подняла взгляд на мужчину и медленно кивнула. — Я устала бояться Крис. Хочу увидеть, как он падает. Удовлетворенный ответом, Бан подключил к ее ноуту устройство размером с пачку жвачки — зашифрованный спутниковый передатчик. Набрал код и на экране его собсвенного планшета через несколько секунд возникло лицо. Мужчина лет сорока пяти, с пронзительным, умным взглядом и сединой на висках. Ким Намджун. Та еще легенда в их кругах. Не просто оперативник, а самый настоящий "архитектор" — тот, кто планировал многоходовки, обрабатывал верховную политику и держал нити десятков таких операций, как эта. — Агент CB97. Докладывай, — голос Намджуна был спокойным, без эмоций. — Цель обезврежена информационно. Имеется полный пакет: финансы, связи, аудиодоказательства вымогательства и приказов на ликвидацию, — Чан говорил чётко, по-деловому. — "Призрак" перешел на нашу сторону. На время экстракция потребуется убежище. Намджун молча изучал информацию, пробегаясь глазами по первым всплывающим документам. Его взгляд на мгновение остановился на фото Джису в досье, затем вернулся к Чану. — Работа чистая агент. "Призрака" берем под протокол свидетеля. Экстракция семь часов, на это время вам предоставится отдельная квартира. Тв довезешь цель до точки сбора сам. Живым и... презентабельным для суда. Это понятно агент? — Понятно, — кивнул Чан и отключился. Презентабельным для суда. Ну это как получится начальник. Это как получится...

***

Когда последний файл был загружен и отправлен Намджуну, Чан закрыл крышку ноута и несколько секунд сидел неподвижно, глядя в одну точку на стене. В голове прокручивались цифры, схемы, имена — все что он только что видел в документах Юнги. Масштаб был чудовищным, десятки жизней, сломанных судеб, и среди них Джису. Ее фото в досье мелькнуло лишь раз, но Чан запомнил каждую деталь: дату первого контракта, список выполненных заданий, пометку "особо ценный актив" и примечание снизу, выведенное мелким шрифтом: «Долг погашается бессрочно». Он перевел взгляд на девушку, сидящую сбоку. Джису смотрела в окно, на серый рассвет за стеклом, ее лицо было спокойным, но пальцы, сжимающие край одежды, белели от напряжения. Она отдала ему всё, теперь ее жизнь зависела от того, насколько правильно он распорядится этой информацией. Чан встал, бесшумно подошёл к ней сзади, положил руки на плечи. Она вздрогнула от неожиданности, но не обернулась. — Мне нужно идти, — тихо сказал он. — На несколько часов буду отсутствовать. Она медленно повернула голову, в ее глазах мелькнула тень тревоги. — К нему? — Да. Встреча назначена. Люди Намджуна будут рядом, но сначала я должен поговорить с ним лично. Джису хотела что-то сказать, но Чан прижал палец к её губам. — Оставайся в офисе. Ким перехватила его руку, сжимая пальцы. — Чан… — Всё будет хорошо, — он наклонился и поцеловал её в лоб. — Обещаю. Больше она не спорила. Только кивнула и отпустила руку мужчинв. Чан вышел в коридор, достал телефон, который использовал только для таких случаев — одноразовый, без идентификации. Набрал сообщение:

«Заброшенный склад на промзоне, через час. Если приведешь хвост, разговор не состоится»

Отправил, затем вытащил сим-карту, сломал ее пополам и бросил в мусоропровод.

***

Склад встретил мужчину запахом сырости, ржавчины и тишиной, которая бывает только в местах, где давно не ступала человеческая нога. Высокие окна под потолком пропускали тусклый утренний свет, разбивавшийся на сотни пыльных лучей. В центре пустого пространства валялись остатки деревянных поддонов, ржавые бочки и куски арматуры. Чан выбрал позицию у массивной бетонной колонны, откуда просматривался весь вход. Стоял он спиной к двери, делая вид, что рассматривает что-то на стене. В руке — неприметный диктофон, включённый на запись. На поясе под курткой — пистолет, но он надеялся, что до него дело не дойдёт. Прошло минут двадцать. Тридцать. Сорок. Ровно через час металлическая дверь со скрежетом откатилась. Шаги — уверенные, не крадущиеся. Один человек, без сопровождения. Послушный... Чан не обернулся. Он ждал. Шаги приблизились и затихли в паре метров за спиной. — Ну и кто тут у нас такой смелый, что вызывает меня на встречу? — раздался глубокий, хрипловатый, и чуть насмешливый голос. — Думаешь, если номер скрыт, я не вычислю? Ты уже труп, парень. Чан мучительно медленно повернулся. Мин стоял в луче света, в идеально сидящем пальто, с аккуратно уложенными волосами — ни следа беспокойства на холеном лице. Только в глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся ледяным презрением, когда он узнал стоящего перед ним человека. — Бан Чан — Юнги издал короткий смешок. — Серьёзно? Я думал, хоть кто-то стоящий. А это просто офисный червь решил поиграть в шпиона. Он сделал шаг вперёд, и его поза изменилась — стала более текучей, готовой к атаке. Бан это заметил, но с места не сдвинулся. — У нач есть десять минут, — сказал Чан спокойно. — Потом придут люди, которым ты нужен для разговора, но сначала... я хочу кое-что прояснить лично. — Лично? — Юнги поднял бровь. — О чём нам с тобой говорить, мальчик? О твоей маленькой интрижке с моей собственностью? Он шагнул ещё ближе, сокращая дистанцию. Чан не отступал. — Она не твоя собственность, — голос Чана оставался ровным, но в глубине глаз зажглась холодная искра. — И никогда ею не была. — О, правда? — Юнги усмехнулся. — А кто, по-твоему, вытащил её с улицы? Кто дал ей крышу, работу, смысл существования? Она обязана мне всем. Каждым глотком воздуха, каждой секундой жизни. И ты, щенок, решил, что имеешь право влезать в это? — Она обязана тебе только страхом и шрамами, — отрезал Чан. — И ничем больше. Юнги вздохнул, покачал головой. — Знаешь, я мог бы тебя просто убить, прямо сейчас. — Он сделал ещё один шаг, теперь они стояли лицом к лицу, в паре сантиметров друг от друга. — Но мне интересно... Что ты ей наобещал? Спасение? Свободу? — Он рассмеялся. — Глупый, глупый мальчик. От меня не убегают. Не прячутся. Я найду ее везде. И когда найду… Он не договорил. Рука Чана метнулась вперёд, но Юнги ждал этого. Он уклонился с удивительной для его холеного вида грацией и тут же нанес ответный удар — резкий, хлесткий, в челюсть. Чан отшатнулся, но устоял, блокируя следующий выпад. Они сцепились в центре пустого склада, в танце двух хищников, каждый из которых умел убивать. Юнги дрался грязно, удары сыпались отовсюду. В корпус, в пах, в горло... Чан парировал уходя, и используя инерцию противника. Глухой звук ударов, тяжелое дыхание, скрежет подошв по бетону. Юнги оказался сильнее, чем выглядел. Его техника была отточенной и в какой-то момент ему удалось провести захват — Чан оказался прижатым спиной к ржавой бочке, рука Юнги давила на горло. — Что, щенок, — прошипел Юнги в самое ухо, — не ожидал? Думал, я только пальчиком вожу по бумажкам? Я таких, как ты, на завтрак ел, пока ты еще в песочнице играл. Чан почувствовал, как темнеет в глазах от нехватки воздуха. Но где-то на периферии сознания мелькнуло: он не просто так дал себя поймать. Резкий рывок корпусом, подсечка — и вот уже Юнги летит на пол, а Чан наваливается сверху, коленом прижимая его руку, локтем — голову к бетону. Юнги захрипел, пытаясь вывернуться, но Чан вложил в удержание всю массу, всю накопившуюся за месяцы наблюдения ярость. Бетонный пол впился в щеку Юнги, смешиваясь с выступившей от удара кровью. — Лежать, — выдохнул Чан. Голос его был низким, спокойным, но в нём вибрировало что-то, от чего даже у Юнги на секунду перехватило дыхание. — Я сказал — лежать. Юнги замер, тяжело дыша, уткнувшись лицом в холодный, пыльный пол. — Ты думал, я пришел поговорить о бизнесе и сделках? Мне плевать на твои офшоры, связи, и твою империю. Я здесь из-за нее. Но даже сейчас, Мин, придавленный, скрученный, не мог заткнуться. — Ну давай, — прохрипел он, сплевывая кровь. — Давай, побей меня за свою драгоценную девочку. Только ты знаешь, какая она на самом деле, да? — Он попытался повернуть голову, чтобы видеть лицо Чана. — Она хороша, правда? Подо мной она была просто великолепна. Податливая, послушная. Делала все, что я прикажу, потому что знала: если ослушается — я выкину ее на улицу... Или хуже. Чан сильнее сжал пальцами затылок. — Каждый раз, когда ты смотрел на нее как на вещь, каждый раз, когда твои грязные пальцы оставляли синяки на ее коже, ты подписывал себе приговор. Не тот, что ждеь тебя в суде, а тот, что прямо сейчас и здесь, пишу я своей рукой. — Ты думаешь, она с тобой по своей воле? — продолжал Юнги, чувствуя, что его слова попадают в цель. — Она просто сменила хозяина. На более молодого и более наивного. Думаешь, она не будет так же раздвигать ноги перед тем, кто пообещает ей безопасность? Она шлюха по натуре. Преданная, пока сыта, но как только запахнет жареным… Он не договорил. Чан рывком перевернул его на спину, и кулак врезался в челюсть с такой силой, что голова Юнги мотнулась, ударившись затылком о бетон. — Ты говоришь о ней, — Чан наклонился, нависая сверху, его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Юнги, — и даже не понимаешь, насколько ты сейчас жалок. — Оу, — Юнги облизнул разбитую губу, ухмыляясь кровавой улыбкой. — Задел за живое? Не нравится, когда правду говорят про свою… Удар. Теперь в скулу. Хруст, и Юнги на мгновение ослеп от боли. — Она не твоя, — сказал Чан, и каждое слово падало, как удар молота. — А чья же? — выплюнул Юнги сквозь кровь. — Твоя, что ли? Серьезно, думаешь, она тебе принадлежит? Она никому не принадлежит, щенок. Она лишь удобный инструмент. Я вытачивал ее годами. Я знаю каждую ее реакцию, каждый страх, каждую слабость. Я знаю, как она дрожит, когда… Следующий удар в солнечное сплетение. Юнги согнулся, хватая ртом воздух. — Ты ничего о ней не знаешь, — голос Чана был ледяным. — Ты знаешь только ту, которую сломал. Ту, что боялась тебя. А я знаю другую. Юнги рассмеялся — булькающим, кровавым смехом. — Другую? — прохрипел он. — Она убивала ради меня, Бан Чан. По моему приказу. Смотрела в глаза своим жертвам и нажимала на курок. Ты думаешь, эта тьма исчезнет, потому что ты хорошенько трахнул ее пару раз? — Он сплюнул кровь. — И то не уверен, насчет "хорошенько". Она такой же монстр, как и я. Просто я хотя бы это признаю. Чан выдержал паузу. В тишине было слышно только тяжёлое дыхание обоих и далекий гул города за стенами склада. — Ты прав, — вдруг тихо сказал Чан. — В ней есть тьма. Она убивала, делала то, что должна была, чтобы не сдохнуть. — Он наклонился еще ближе. — Но знаешь, в чем разница между тобой и мной? Юнги молчал, только смотрел исподлобья. — Ты видел в этой тьме инструмент. Способ использовать. А я вижу искусство, силу, которую она годами прятала, потому что ты, кусок дерьма, заставлял ее стыдиться. Ты ломал ее, Мин, но она выжила. И теперь... она моя. Потому что сама меня выбрала. С этими словами Чан снова вдавил его лицо в бетон, и продолжил — теперь каждое слово сопровождалось ударом, не смертельным, но точным, вбивающим истину в подкорку. Удар в ребра. — Она. Удар в лицо. — Выбрала. Рывок за волосы, удар затылком о бетон. — Меня. Юнги захрипел, пытаясь закрыться, но Чан не давал. — Ты говорил, она была под тобой? — Чан схватил его за горло, приподнимая голову. — Она выживала под тобой, терпела, считала минуты до того момента, когда сможет уйти. А со мной… — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то первобытное, собственническое. — Со мной она кричит. От удовольствия. Ты когда-нибудь слышал, как она кричит, Мин? Настоящие крики, не те, что ты выбивал из нее шантажом? Юнги попытался плюнуть в него, но слюна только стекла по подбородку. — Пошел ты… — Я уже иду, — спокойно ответил Чан. — А ты останешься здесь. Будешь лежать мордой в грязи и вспоминать каждое мое слово. Потому что я хочу, чтобы, когда ты будешь сидеть в своей камере и перебирать в голове свои грязные фантазии о ней, ты вспоминал вот это. Он еще раз вдавил его лицо в бетон, с хрустом проводя щекой по острому осколку на полу. — Каждый раз, когда ты попытаешься представить ее, ты будешь чувствовать бетон на своей роже. Будешь просыпаться каждый день и вспоминать этот момент, как лежал мордой в грязи, а какой-то "офисный хомяк" держал тебя за шкирку. Каждый раз, когда ее имя всплывёт в твоей пустой бошке, ты будешь слышать мой голос. Потому что она — моя. И я ее не отдам. Он выпрямился, но тело под собой не отпустил. Юнги лежал, хрипя, с разбитым лицом, впервые в жизни его слова, угрозы не работали. Его оружие — унижение, давление, контроль — разбилось о стену чужой уверенности. В этот момент металлическая дверь снова скрипнула, и внутрь вошли трое в тактической одежде. Лица скрыты масками, движения четкие и синхронны. Время вышло... — Забирайте, — бросил Чан, не оборачиваясь. Они подошли, ловко подхватили Юнги под мышки, поставили на ноги. Тот попытался вырваться, но получил короткий удар в солнечное сплетение и обмяк. Наручники защелкнулись на запястьях, на голову накинули мешок. Чан стоял рядом, наблюдая. Когда пленника поволокли к выходу, он шагнул следом, побуждая мужчин остановиться, наклонился к самому уху Юнги сквозь ткань мешка. — И еще, кое-что, Мин. Ты говорил, она будет искать нового хозяина? — Голос Чана был тих, но в нем буквально звенела сталь. — Она нашла. И этот хозяин не позволит никому, слышишь, никому, даже приблизиться к ней. Я знаю семьдесят девять способов убийства человека. Но для тебя, я придумаю восьмидесятый. И он будет выглядеть как долгая, мучительная жизнь в полной беспомощности. Когда ты будешь просыпаться каждый день и проверять, дышишь ли еще. Когда каждый шорох за спиной будет напоминать обо мне. Понял? Юнги не ответил. Только глухой стон вырвался из-под мешка. — Вот и славно, — Чан выпрямился. — Увидимся в аду, Мин.

***

Их временным убежищем стала безопасная квартира — стерильная, безличная, с видом на другой, незнакомый, но тихий район города. Когда за Чаном и Джису закрылась дверь, наступила тишина, в которой не было призраков ее прошлой жизни и был только он. Они стояли посреди гостиной, разделенные шагом, но чувствуя друг друга каждой клеткой. Адреналин схлынул, оставив после себя выматывающую пустоту и тупую боль в мышцах. Чан первым нарушил молчание, шагнув к ней, но не косаясь, только протянул руку и убрал прядь волос, упавшую ей на лицо. — Все кончено, — сказал он просто. Конечно, это было не совсем правдой. Впереди были допросы, протоколы, новая жизнь, которую нужно было строить с чистого листа. Но для них двоих в эту секунду это была правдой. Она кивнула, и вдруг ее подбородок дрогнул. Не от слез — они для слабых, а от колоссального, всесокрушающего облегчения. Она сделала шаг к нему и уткнулась лбом в массивнуб грудь. Просто стояла, вдыхая его запах — смесь пота, металла и чего-то родного, что уже становилось необходимым, как воздух. Его руки обняли ее, прижимая к себе, без лишних слов, попыток раздеть или потребовать что-то, просто держал, давая ей выплакать все, что не выплакано, всей кожей принимая ее дрожь. — Крис… — прошептала она наконец, когда смогла говорить. — Что будет теперь? Он чуть отстранился, заглянул в ее покрасневшие, но сухие глаза, провел большим пальцем по ее скуле. — Теперь у нас есть несколько дней до экстракции. Нам нужно будет уехать из города, а может и вовсе из страны. Потом — новые документы, новое имя, новая жизнь. Ты готова? — А ты? — ее голос дрогнул. — Ты останешься со мной? Или это была только миссия? В ее вопросе не было обвинения, только та самая детская, почти отчаянная неуверенность, которую она так яро прятала за маской убийцы. Страх, что ее снова бросят, использовав и выкинув. Чан взял ее лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза. Его взгляд был темным, абсолютно серьезным. — Слушай меня внимательно, кошечка, — сказал он низко, с той же интонацией, с которой произносил угрозы Юнги, но сейчас в ней была звучала не угроза, а клятва. — Моя миссия была — уничтожить Юнги. Но когда я увидел тебя… цель частично изменилась. Ты стала моей задолго до того, как мы коснулись друг друга. Я не для того вырывал тебя из его лап, чтобы бросить. Я буду с тобой. Всегда. — Всегда — это сколько? — спросила она, и в ее голосе прорезалась та самая сталь, за которую он ее полюбил. — Навсегда, — ответил он, и это слово прозвучало как приговор и как спасение одновременно. — Пока мы не состаримся или не возненавидим друг друга. А если возненавидим — будем выяснять отношения так же яростно, как дрались в офисе. Ты согласна? Джису смотрела на него долго, изучая каждую морщинку в уголках его глаз, каждую тень на лице. Потом медленно, очень медленно, уголки ее губ дрогнули в улыбке. В первой настоящей улыбке за многие годы. — Значит, цепи сменились? — тихо спросила она, и в ее голосе звучала горькая ирония поверх глухой надежды. Он прижался лбом к ее лбу, их дыхание смешалось. — На вечные. Мои. Твои. Наши, — прошептал он. — И в этих цепях, обещаю, ты будешь свободнее, чем когда-либо. Она закрыла глаза и выдохнула. Внутри нее рушились последние стены, а на их месте оставалась пустота, холодная и страшная. Но в этой пустоте было его тепло, его руки, его обещание, которое звучало как единственно возможная истина. — Хорошо, — сказала она просто. — Тогда идем. Куда скажешь. Он поцеловал ее легко, почти невесомо, в уголок губ. Как печать на новом договоре, скрепленном не кровью, а доверием, которое только начинало прорастать между ними. — Нам нужно собраться. Через четыре часа за нами приедут для допросов. А пока… — он оглянулся на стерильную кухню, — пока давай хотя бы кофе сварим, что-ли. А еще я жутко голоден. Она фыркнула, и этот звук был самым живым, что они слышали за последние сутки. — Ты всегда голоден, Бан Кристофер Чан. — Только на тебя, — серьезно ответил он, и в его глазах мелькнула та самая темная искра, от которой у нее последнее время перехватывало дыхание. Они прошли на кухню, за окном начинался серый, безымянный день. Город просыпался, равнодушный к их судьбам, но им уже было все равно, ибо они нашли друг друга в этой бесконечной войне и это стоило всех прежних потерь. — Yours? — спросила она вдруг, стоя у плиты, оборачиваясь через плечо. В ее глазах было все: неуверенность, надежда, вызов и мольба одновременно. Он подошел сзади, обнял, прижался губами к ее виску. — Forever, — ответил он, и это слово стало новым началом.