Илюша

Шейн мало знал о России. Конечно, круг его познаний выходил за рамки стереотипов о водке, медведях и шапках-ушанках, не ограничивался именами Распутина, Грозного и действующего президента, но в сущности он всё равно ничего не знал. Ничего, но не никого. Илья подтверждал часть других стереотипов: в России почти везде холодно, там никто не улыбается, могут избить на улице, все матерятся и пьют с малых лет. Тепличному канадскому ребёнку это казалось диким, но Илья, кажется, на детство и отрочество не жаловался. Пожимал плечами и отмахивался: «все так жили». Но и этого было мало. Шейн узнавал Россию исключительно через постель с прямым её представителем, но Илья не мог толком рассказать ему о культуре, литературе или языке. Сколько Шейн ни просил, Илья соглашался учить его только матам, злодейски хихикая, и научил песне про коня. Относился, в общем, несерьёзно. Чего-то другого от Ильи Розанова было бы глупо ожидать, поэтому Шейн попытался взять все в свои руки. И всё равно возвращался к Илье. Подогреваемый интересом, он полез в переводчик, чтобы узнать, как по-русски будет «бойфренд», «любимый», «кудрявое чучело», «сексуальный» и «тупой». «Кудрявое чучело» понравилось ему больше всего. До ночи, наслаждаясь одиночеством, он тренировался в произношении. «Чучело» сказать было сложно: у Шейна упрямо получался «кудрявый Черчилль». — Блядь, — выругался он с досадой, разочарованный в своём произношении. «Может, я ещё и имя его произношу неправильно? Илия? И-ли-я… Илия. Я же так говорю?» Теперь казалось, что нет. Он снова полез в Сеть, чтобы найти ответ на вопрос там, но вместо этого нашёл более занимательное: раздел «производные формы». Илюха, Илюша, Иля, Илюня, Иляся, Люня. Шейн произнёс каждое по отдельности, но больше всего ему понравилось, как по языку прокатилось «Илюша». Илюша. Оно было таким мягким, пушистым, в отличие от образа Розанова Ильи, при этом так чётко подходило тому, каким в глубине души он на самом деле был ранимым и нежным. Как будто «Илюша» — это нечто сакральное, из далёкого прошлого, для умершей матери, а теперь, возможно, и для него, для Шейна. Илюша гладил его по щекам в больнице, клал голову ему на колени, обнимал со спины, дразнил словом «помидор». Илюша говорил с дурацким грубым акцентом и показывал язык, когда думал, что он не видит. И, конечно, Шейну нравилось, что в этой форме имени была буква «ш», как в его собственном. Уж своё-то имя почти за тридцать лет он произносить правильно научился. С каким-то «Илюшей» уж точно справится. С Илюшей они оказались в одной комнате только неделю спустя: вусмерть пьяный Розанов оказался на пороге его квартиры после дня рождения тренера, когда за окном уже давно почернело, а в окнах переставал гореть свет, с расстегнутой до середины груди рубашкой, развязанным шнурком кроссовки, торчащими во все стороны волосами и абсолютно глупый. — Я в говно, — отрапортовал он, соединяя лопатки с зеркалом в прихожей. Он откинул голову назад: видимо, наслаждался, что зеркало давало затылку некоторую прохладу; — Прости, Шейни. Не думал, что там всё с таким градусом, — он отчего-то хихикнул. Шейн только вздохнул. Хотелось ругаться: мол, ты взрослый человек, адекватный, так зачем надираешься, когда уже очевидно следует остановиться. Но что толку кудахтать, как курица-наседка, прямо сейчас, когда он едва понимает, что говорит Илья, потому что английский явно начинает забываться? Он дёрнул плечом. — Иди на диван, проспись. Хотя стой. Хотя бы обувь сними. Илья снова хихикнул. — Ну, для тебя я могу и снять вообще всё. Должно быть, он думал, что выглядит сейчас гиперсексуально, но Шейн был на сто процентов трезв, чтобы оценить попытки Ильи флиртовать. Того это заметно оскорбило: он надулся, как маленький, и стал неумело возиться со шнурками кроссовок. Шейн уже подумал, что придётся его разувать, но Илья всё же одолел обувь и пошлёпал, пошатываясь, в гостиную, где упал на диван, на который едва помещался как вдоль, так и поперёк, закинул под голову подушку и закрыл глаза. — Не был бы я так пьян, — промямлил он, — Взял бы тебя прямо здесь. — Возьмёшь, когда проспишься, — пообещал ему Шейн, предусмотрительно наливая в кружку воду из фильтра, чтобы поставить на невысокий журнальный столик рядом с диваном: она явно пригодится Илье утром. Так как ответа не последовало, он посчитал, что Розанов моментально отрубился, поэтому, собираясь выйти из комнаты, со вздохом пробормотал, не задумываясь о том, насколько тщательно и верно произносит слова: — Илюша, Илюша…кудрявое ты моё чучело. Должно быть, он всё-таки обозвал Илью Черчиллем, иначе бы не объяснил, если бы знал, откуда у засыпающего пьянчуги на лице появилась такая широкая и идиотская улыбка.