Безответная любовь

Леди Баг была ранена в бою. Не акумой, а чем-то хрупким и острым, что пробило её между рёбер. Но рана не кровоточить. На месте удара, распустился маленький, идеальный бутон алой розы. Маринетт списала это на странную магию очередного злодея. И это должно было исчезнуть - но ни исчезло. Бутоны стали появляться без всяких битв. Сначала на ладонях, потом на запястях, у ключицы. Она кашляла лепестками роз. Каждое утро она находила лепестки, пахнующие её собственными духами и чем-то металичиским - словно кровь. Она скрывала это под длиными рукавами кофты и шарфами. Скрывала от родителей, от Подруг, от Кота Нуара. Маринетт гуглила симптомы. В статьях, и везде где можно, полных отчаяния и сказочного бреда, она нашла название: Ханахаки . Болезнь неразделённой любви, когда в груди вырастают цветы. Звучало как дурацкий сюжет для аниме. Но бутон был реален. Теперь каждый день начинался с осмотра. Новый бутон рядом с ключицой. Ещё один узелок под кожей между рёбер. Она стала бояться зеркала. Её комната теперь отдавала ароматом роз. Она открывала окно, дже когда было холодно, но запах въелся в стены, в ковер, в книги. Физически было плохо. Она постоянно чувствовала лекое щекотание в горле, будто там застрял пух. Приступы кашля накрывали в самый не подходящий момент - на уроке, в кафе, во время разговора с мамой с подругой. Она научилась сжимать платок у рта, а потом быстро прятать его с окровавленными лепестками в карман. Усталость стала её тенью. Даже подняться по лестнице в свою комнату было подвигом. Аля снова прикрывала проекты маринетт, думая что Маринетт снова перерабатывает. Кот Нуар заметил. Как же не заметить? - Ты держишься от меня на расстоянии, Мадам, - как-то раз сказал он, пытаясь поймать ее взгляд после боя. - И ты... пахнешь цветами. Сильнее обычного. - Новые духи! - бодро солгала она, отступая на шаг. Он смотрел на нее с таким беспокойством, что у нее свело живот. Признаться? Сказать, что Леди Баг, символ надежды, умирает от любви к девушке, которая даже не смотрит на нее? Нет. Это было бы концом всего. Он будет чувствовать себя обязанным что-то сделать, будет жалеть ее. А она не вынесет его жалости. Самым сложным было видеть её. Кагами. Они сидели в библиотеке- готовились к проекту. Кагами, идеально держа свою осанку, вела карандашом по графику, что-то объясняя ровным голосом. Солнечный луч падал на ее черные волосы, и Маринетт поймала себя на мысли: «Я хочу запомнить этот свет. Навсегда». В горле запершило. Панический спазм. Она судорожно сглотнула, зажала рот платком, но легкий, влажный кашель вырвался. — Ты уверена, что это просто простуда? — Кагами отложила карандаш. Её взгляд был аналитическим. -Ты выглядишь истощенной. Может, тебе стоит сделать полное обследование? В ее глазах была забота. Та самая, обычная, человеческая забота подруги. Не любовь. Ни капли того чувства, которое разрывало Маринетт изнутри. «Скажи ей, — нашептывал голос отчаяния. — Скажи прямо сейчас. Возможно, это единственный шанс». Но Маринетт увидела, как за окном прошол Адриан, и как взгляд Кагами на мгновение стал чуть более оживленным. Это был ее взгляд, со своими правилами и целями. Маринетт с ее цветущей грудью и дурацкой, безответной любовью в этот мир не вписывалась. - Я... просто мало сплю, - прошептала Маринетт, пряча платок в кулак. - Дизайн нового конкурса. Кагами кивнула, приняв объяснение, и она вернулась к графику. В этот момент в груди у Маринетт что-то болезненно дернулось, будто распустился новый цветок. Она поняла, что корни добрались уже до самого сердца. Вечером, лежа в постели, она смотрела на потолок и думала. На одной статье писали: есть два исхода. Либо чувство станет взаимным - и цветы исчезнут. Либо... их можно удалить хирургически. Но тогда ты забудешь всю любовь, все чувства к этому человеку. Навсегда. Вырвать свои чуства? Сделать так чтобы ее улыбка, ее взгял и голос просто стали фактами. Это казалось большим предательством. Она повернулась на бог и тихо заплакала. Слезы были горькими. И на подушке осталось не только след от влаги, но один единственный, идеальный сформииованный алый лепесток. Свидетель медленного и бенадежного конца.