Пока не растает

Главный госпиталь был переполнен. Сакура сразу погрузилась в работу, не давая себе времени осмотреться. Болезнь была тяжёлой, затяжной, с осложнениями на лёгкие и сердце. Люди кашляли до изнеможения, дети горели в лихорадке. Местные ирьёнины работали на пределе, и в их глазах читалось отчаяние, смешанное с надеждой. Первую неделю Сакура почти не спала. Лишь иногда ей удавалось выкроить пару часов на сон в своём плотном графике, между обучением ирьёнинов и осмотром нескончаемого потока пациентов. Она даже ни разу не дошла до выделенной им квартиры: ночевала, принимала душ и кушала прямо в больнице, в комнатах для персонала. Шикамару она тоже видела за это время лишь пару раз — и то потому что он, видимо, беспокоясь, отлавливал её в больничных коридорах. Он что-то говорил ей о том, что надо передохнуть, нельзя так напрягаться, но Сакура отмахивалась, не вслушиваясь в его речь. Как она могла отдыхать, когда несколько часов промедления могли стоить кому-то целую жизнь?.. На восьмой день Шикамару всё-таки настоял. — Ты больше не соображаешь, — сказал он, перехватив её в приёмном покое поздно вечером. — Это уже не героизм, Сакура. Это глупость. Она хотела возразить, но мысли отчего-то не складывались в логичные предложения. Сакура качнула головой и на миг зажмурилась, но беспорядок в голове никуда не исчез. — Всего одна ночь, — продолжил он уже тише, — в тёплой квартире. Утром вернёшься. Если ты свалишься — хуже станет всем. Она смотрела на него несколько секунд, потом медленно кивнула, признавая поражение. Ей действительно нужна была короткая передышка. — Хорошо. До утра. Квартира оказалась маленькой, но действительно тёплой. Печь тихо потрескивала, стены удерживали тепло, и после недели в промёрзших коридорах больницы это ощущалось почти нереально. Сакура сняла обувь, пальто, долго мыла руки — словно пытаясь смыть с себя не грязь, а накопившуюся усталость. Больше часа она просидела за обеденным столом, вяло ковыряя вилкой в тарелке. Перед глазами то и дело появлялись умиротворённые лица людей — тех, кого она не успела спасти. Там, в суете больницы, не думать о них было проще, а теперь… Глухой стук в дверь прозвучал уже ближе к полуночи. Сакура вздрогнула. Сердце неприятно сжалось — так бывало всегда, когда беда приходила без предупреждения. Она поднялась на ноги, каждой клеточкой тела ощущая накопившуюся усталость, накинула шаль и открыла. На пороге стояла женщина. Лет тридцати, может, чуть больше — лицо осунувшееся, губы посиневшие от холода, в руках — тонкий свёрток, из которого виднелись растрёпанные тёмные волосы ребёнка. — Пожалуйста… — голос сорвался сразу, — мне сказали… мне сказали, что вы лечите… Сакура уже видела этот взгляд. Слишком много раз. — В больнице нет мест, — торопливо заговорила женщина, словно боялась, что её перебьют. — Её не приняли. Сказали ждать. Но она горит, она бредит… я не знаю, что делать… Сакура не стала задавать вопросов на пороге. — Заходите, — сказала она и придержала дверь. Комната наполнилась холодом и запахом снега. Девочка была совсем маленькой — лет шести, не больше. Кожа сухая, горячая, дыхание рваное, неровное. Сакура аккуратно развернула одеяло, положила ребёнка на кровать и сразу приложила ладонь к лбу. Лихорадка была сильной. Слишком сильной. Женщина стояла рядом, сжав руки так, что побелели костяшки. — Я сделаю всё, что смогу, — сказала Сакура. И не добавила ничего больше. Она не могла ничего обещать. Сакура работала молча. Проверила дыхание, пульс, реакцию зрачков. Ввела поддерживающую технику — осторожно, экономя чакру, потому что тело ребёнка было истощено. Лёгкие хрипели, сердце сбивалось с ритма. Сакура рвано вздохнула сквозь зубы, осознавая: болезнь зашла слишком далеко. Сакура почувствовала это почти сразу, стоило только её руке дотронуться до лба малышки. Но не хотела в это верить. И позволить себе остановиться не могла. Она дала жаропонижающее, наложила согревающую печать, пыталась стабилизировать дыхание. Несколько раз девочка приходила в себя, бессвязно шептала что-то — и снова проваливалась в беспокойный сон. Время тянулось мучительно медленно. Женщина сидела на полу у кровати, не плакала. Просто смотрела. Иногда её плечи начинали мелко дрожать, но она тут же сдерживалась, будто боялась помешать. Её взгляд то и дело беспокойно гулял по скупо обставленной комнате: от кровати к шкафу и тут же обратно к кровати, на которой лежала её дочь. Через час Сакура поняла, что лихорадка не отступает. Через два — что сердце слабеет. Она усилила контроль, вложила больше чакры, чем планировала. Голова закружилась, перед глазами на секунду потемнело, но она устояла. Заставила себя дышать ровно. — Дыши… — прошептала она скорее себе, чем ребёнку. Глубокой ночью девочка перестала реагировать. Сакура сидела рядом ещё несколько минут — неподвижно, с ладонями, лежащими на маленькой груди, всё ещё вливая в неё чакру, — словно ожидала, что та вдруг поднимется под её пальцами. Чуда не произошло. Она медленно убрала руки. Женщина всё поняла без слов. Крик был тихим. Глухим. Таким, от которого становится физически больно. Она прижала к себе остывающее тело дочери и начала раскачиваться из стороны в сторону, будто бы баюкая. По её щекам текли слёзы — и Сакура почувствовала, что влага обжигает её щёки тоже, стекая по подбородку вниз, в складки кофты. Сакура не знала, сколько прошло времени. Она помогла укутать девочку, сказала что-то, но слова совсем не отложились в памяти. Руки дрожали от колоссального напряжения, долгого контроля чакры и едкой боли где-то в области сердца, постепенно расползающейся по всему телу. Когда за женщиной закрылась дверь, в квартире стало невыносимо тихо. Сакура постояла ещё немного, потом медленно вышла в коридор. И только там позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились внезапно. Она даже не успела испугаться — просто мир накренился, и чьи-то руки тут же подхватили её. Шикамару. Он, видимо, дежурил неподалёку. Или просто не смог уснуть. Сакура уткнулась лбом ему в грудь, пальцы судорожно сжали ткань его футболки. — Я… — голос сорвался. — Я сделала всё возможное. Она сглотнула. — Но она не выжила. Шикамару не сказал ни слова. Не стал утешать, не стал убеждать, что это не её вина. Просто крепче прижал её к себе, одной рукой удерживая за плечи, другой — поддерживая спину. Сакура дрожала — от холода, от усталости, от накопившегося за эти дни напряжения. И впервые за долгое время позволила себе не держаться. Слёзы без остановки текли по лицу, и вскоре футболка Шикамару, казалось, насквозь пропиталась её слезами. — Она такая маленькая… — прошептала Сакура, пытаясь подавить громкие всхлипы, так и норовившие вырваться из груди. — За что это ей? Её матери? Шикамару ослабил хватку на её плече и провел рукой выше, пальцами перебирая волосы. Его движения — плавные, осторожные, успокаивающие — невольно заставили Сакуру выровнять дыхание. Она сконцентрировалась на его прикосновениях и почувствовала — на спине, там, где его ладонь касалась её, кожа горела. Когда не осталось сил даже на слёзы, Шикамару сказал: — Поспи немного. Скоро рассвет. Сакура укрылась одеялом с головой. Внутри было пусто — словно все чувства и эмоции разом оставили её. Она думала, что после пережитого ещё долго не сможет уснуть, что лицо той девочки навсегда отпечатается в памяти. Но стоило сомкнуть глаза — и её сразу поглотил глубокий, тяжёлый сон без единого сновидения. Снег за окном всё так же медленно падал, заметая следы на улице. Самая холодная зима за последние десятилетия продолжалась.